Элира сидела напротив, подперев щеку рукой. Она посасывала длинную леденцовую конфету на палочке — ярко-красную, как застывшая кровь. Ее губы, обычно поджатые в недовольную складку, были слегка приоткрыты. Кончик языка — розовый, влажный — ловко касался гладкой поверхности леденца, заставляя его блестеть под тусклым светом. Губы смыкались вокруг конфеты с тихим, влажным звуком, потом слегка вытягивались, когда она вынимала палочку, оставляя на конфете блестящий след. Потом снова — нежное причмокивание, движение щек, легкое скольжение языка. Процесс был гипнотически простым и невероятно… интимным. Казалось, все ее внимание, вся энергия сосредоточены на этой сладкой сосульке. Зеленые глаза были полуприкрыты, в них светилось редкое, почти мирное удовлетворение. В этом не было нарочитого соблазна — только чистое, детское наслаждение вкусом. Но именно эта естественность, это сосредоточенное посасывание, эти влажные звуки в тишине библиотеки казались невероятно… сексуальными. Запретными. Как подсматривать за чем-то очень личным.
— Эм… все… — промычала она наконец, не отрываясь от конфеты, голос глухой от удовольствия. — Свободен. Можешь валить. — Она снова обхватила губами леденец, причмокнув громче.
Я потянулся, костяшки хрустели. Глаза сами собой снова прилипли к ее губам, к тому, как она обращается с конфетой.
— М… — начал я, но она резко вынула конфету изо рта, прикрыла ее ладонью и сверкнула на меня подозрительным взглядом.
— …а потом нет! — резко заявила она. — Я тебе не дам! Моя! Последняя! Я её буду сосать! До самого конца! Свою сосалку ищи сам!
Я опешил.
— Я… не собираюсь искать пососать! — выдавил я, чувствуя, как жар бросается в лицо. — Я просто…
— Все вы так говорите! — перебила она, вставая, ее мирное настроение сменилось привычной паранойей. — А сами только и думаете, как что-нибудь пососать! Все девочки такие! Ненасытные!
— Но я… не девочка, — тупо констатировал я.
Элира замерла. Ее глаза за очками округлились. Она посмотрела на меня, потом на свою конфету, потом снова на меня. Румянец залил ее щеки.
— Ах… — она произнесла тихо. — Точно… А?! — В ее глазах мелькнул ужас. Или паника. Или… что-то еще. Она резко сунула конфету обратно в рот, как пробку, и схватилась за ворот своего мешковатого платья. — Ты… ты что задумал?! Не смей! Я предупреждала! — Платье начало сползать с плеча, обнажая блестящую черную ленту латекса и кобуру.
Я вскочил со стула так быстро, что он с грохотом упал назад.
— Спасибо за помощь! — выпалил я, уже отступая к двери. — Я пошел! Очень информативно! Приду… как-нибудь… еще почитать!
Я не стал дожидаться, пока она достанет револьверы или придумает новую теорию о мужских кознях против ее сосательных принадлежностей. Выскочил из библиотеки, хлопнув дверью, и побежал по коридору, чувствуя, как адреналин гонит кровь по венам. В ушах еще стояли влажные причмокивания, а перед глазами — вспышка черного латекса и безумные глаза Элиры. История рода, князь Хабаровский, ярость Аспида — все смешалось в голове с абсурдностью только что пережитого.
"Мужской рай"? Скорее, бесконечный лабиринт безумия с розовыми лепестками, афродизиаками в вине, воинственными библиотекаршами и конфетами, которые лучше не комментировать. И где-то в этом лабиринте меня ждала Амалия, княжеские послы и собственная свадьба. Отличные перспективы.
Холодный камень парадного входа замка Аспидиум впивался в спину сквозь тонкую ткань камзола. Я стоял, стиснув зубы, и мысленно молился всем богам, которых вспомнил из нашего мира и этого проклятого:
Рядом выстроились остальные сестры. Амалия — статуя из льда и серебра, в безупречном платье, ее белые волосы уложены в сложную, холодную прическу. Она смотрела куда-то за ворота замка, но я чувствовал ее периодические, как уколы ледяной иглы, взгляды. В них читалось одно:
— Лексик, милый, ты уверен, что гобелены в тронном зале достаточно… кроваво-красные? — она схватила меня за рукав, ее глаза блестели паникой. — Мне кажется, они скорее бордовые! А бордовый — это цвет… неуверенности! Или печени! Нам нужен именно красный! Цвет страсти! И крови! Много крови! Как символ!
— Виолетта, они идеальны, — попытался я вырвать рукав, но ее хватка была мертвой. — Цвет как у только что отрубленной головы. Обещаю.
