В то утро шоссе, ведущее из Лондона, было полупустым, и я мчался по залитой солнцем дороге с опущенным стеклом, поглядывая на безоблачное небо. От непривычного весеннего сияния впечатление было такое, будто я только что снял темные очки. В бардачке завалялась кассета с записью «Кентерберийских рассказов», а поскольку я туда и ехал, я сунул ее в магнитолу и нажал клавишу. Над головой немыслимо безмятежно плыли стаи облаков. Они были воплощением белизны, которой белизна зубов и бумаги – лишь слабое подражание, пришельцы из иного, совершенного мира, и одновременно казалось, протяни руку и коснешься их. Прохладные озера их теней скользили по земле. Когда я несся сквозь них, возникало ощущение, будто с заднего сиденья старик Чосер, опершись подбородком на свой посох и вперя проницательный взгляд в открытое окно, обращается прямо ко мне на благородном языке своего столетия.
Клайв жил в одной из сонных деревушек, столь типичных для соседних с Лондоном графств. По крайней мере, они выглядят сонными. На деле же в них кипит жизнь: люди тут варят джемы, пишут на «Радио Таймс» о вчерашних вечерних передачах, делают перманент и вонзают друг другу нож в спину. Домишко, служивший Клайву одновременно жильем и мастерской, тоже был до омерзения типичным с его свинцовыми рамами и розами, вьющимися по стене.
Дверь открыл поджарый седой человек в фартуке и с потухшей самокруткой, прилипшей к нижней губе. По его виду никак нельзя было сказать, что он мастер золотые руки, один из вымирающего племени настоящих кудесников. В стране осталось всего несколько мастеров, которые могли из ничего сделать антикварный шедевр. Большинство ловкачей способно было лишь на то, чтобы состарить уже существующую вещь.
– Доброе утро, Искусник, – поздоровался я. – Что, готов мой заказ?
– Думаю, что так, мистер В., – ответил Клайв, прилипший к губе окурок укоризненно при этом шевелился. – Уж сделали как умеем.
– Покажи, покажи быстрей, пока я не спустил в штаны.
Кент всегда заставлял проявляться всему самому дурному во мне.
Клайв провел меня через дом на задний двор, в садик, в котором находилась большая мастерская. Со спокойной сдержанностью мастер открыл дверь. Внутри кроме столярного инструмента хранился и всяческий материал, с которым работал Искусник: штабеля досок, находившихся на разных стадиях обработки, бесконечные ящики с мебельными ручками, петлями и замками всех самых знаменитых мебельным искусством эпох. В одном углу высилось, как привидение из пантомимы, нечто внушительных размеров, прикрытое пыльной тряпкой. С ритуальной медлительностью Клайв прошел в угол и сдернул тряпку на пол, усеянный стружкой и опилками.
– Вот, смотрите.
У меня аж дыхание перехватило. Это был красного дерева высокий комод эпохи Георга III во всей своей красе: резной карниз, гнутые стрельчатые ножки, углы с каннелюрами – все было на месте. Найти столь прекрасно сохранившийся экземпляр, не разделенный на верхнюю и нижнюю бельевую части, было, говоря без преувеличений, невероятной удачей.
– Искусник! – сказал я с восхищением. – Ты превзошел самого себя! – Я долго ходил вокруг комода, разглядывая его под разными углами, в немом благоговении перед талантом Клайва. – Да, да, это твой шедевр.
– Вы очень добры, мистер В.
Я ничуть не преувеличивал. Этот комод был лучшим из всех «воспроизведений», сделанных Клайвом. Начать хотя бы с того, что он сделал его собственноручно от начала до конца, что ставит его на одну ступень с самими мастерами-краснодеревщиками Георгианской эпохи. Но дальше ему пришлось идти на всяческие ухищрения, и это переводило его в иную категорию.
Во-первых, он тысячи раз выдвигал и задвигал ящики, чтобы создать впечатление, что комодом пользовались пару веков. Затем он вынес его в сад и оставил там на открытом воздухе на месяц. Подпортив таким способом, он затащил его обратно и подновил. Потом – и это было просто гениально – снял подлинные ручки и заменил на другие, эпохи королевы Виктории, чуть более массивные и вычурные. Даже самый проницательный дилер попался бы на эту хитрость. Он бы заметил, что ручки не оригинальные, был бы доволен своей проницательностью и снял бы, чтобы убедиться в этом. Но под ними увидел бы следы от старых, Георгианской эпохи ручек, оставленных, пока комод стоял в саду у Клайва. Какое бы он вынес заключение? Конечно, что комод подлинный, должен быть подлинным. Отличная уловка.
Верить, что приобрел подлинник, так же хорошо, как иметь его, вот что я вам скажу.
– Клайв, ты гений. Сколько с меня?
– Ну, в последнее время все малость подорожало, мистер В. Я рассчитывал на семьсот пятьдесят.
– Полно, полно, Клайв, давай серьезно. Учти, что и я должен с этого что-то иметь. Мои расходы в этом году тоже взлетели до небес. Если я дам тебе семьсот пятьдесят, то не оплачу и бензин на поездку сюда. Сойдемся на пяти сотнях.
Дурень согласился. Золотые руки, а мозги никуда, таков был Клайв.
