Ответ повис в воздухе. Однако на сей раз он так и не договорил. Пять минут спустя он бросил ручку и сидел, уставясь на написанное, явно забыв о моем присутствии.
В комнате висела такая напряженная тишина, что я боялся дышать. Казалось, мысли Вернона толпятся над этой тишиной, как радуги над мыльной пленкой, и любой звук может спугнуть их. Кресло, в котором я сидел, когда-то принадлежало его отцу – старое кожаное кресло, которое вращалось на деревянном основании, и малейшее движение заставляло его скрипеть и стонать, так что я сидел, не смея пошевелиться, и раздумывал над своей дальнейшей жизнью.
По правде говоря, я приближался к тому возрасту, когда уже особо много не сделаешь. Мой основной офис в Гринвиче, который занимался выплатой жалованья сотрудникам, сбором дохода, который приносила разнообразная недвижимая собственность, и прочим, по существу работал сам по себе, не требуя моего контроля, достаточно было того, что за ним между делом приглядывал Кристофер. Торговля антиквариатом целиком перешла к нему: на аукционы, или посмотреть продающуюся недвижимость, или к Искуснику Клайву я ездил больше из удовольствия, чем по необходимости. Что до Элен и ее закусочной, то в ее дела я не вмешивался.
Книжную лавку Дьюсона я приобрел не столько из деловых соображений, сколько из желания чем-то занять себя, но уже через два месяца магазин был полностью перестроен и успешно заработал. Моего присутствия в нем не требовалось. Вернон и Кэролайн прекрасно справлялись и сами.
И вот, когда я сидел там в своем скрипучем кресле, а Вернон корпел над письмами, мне в голову пришла мысль, равно как рано или поздно приходит всем нам, что моя карьера постепенно движется к закату. Однако к осознанию этого факта примешивалось возбуждение, порожденное загадочными письмами, которое так живо напомнило мне мою молодость и первые сделки, с чего, собственно, все и началось.
Вернон снова принялся писать, словно его вдруг осенило. Чуть наклонившись над столом, я, к своему удивлению, увидел, что он производит какие-то сложные вычисления, что-то деля столбиком. Какое отношение это имело к шифру, можно было только догадываться. Наконец он тряхнул головой и тонкой линией перечеркнул все свои подсчеты.
Расстроенный, что ничем не могу помочь Вернону, я крутил обручальное кольцо на пальце и блуждал глазами по комнате. Все в ней – сейф, гравюра с изображение кремации Шелли, внушительные нагромождения книг, солнце, сверкающее на часовой цепочке Вернона, – виделось застывшим, как на картине с изображением некоего интерьера.
Мысли мои рассеянно блуждали. Ноги Кэролайн под столом. Фрэн, лишь вчера еще маленькая девочка, а теперь вот задравшая юбчонку – зачем? – демонстрируя свою женскую зрелость. Элен, бегущая по саду, размахивая руками. Моя карьера, подходящая к концу. Росс, врывающийся без стука ко мне в комнату в университетском общежитии, потом вдруг останавливающийся и ерошащий свою бороду. Послушай-ка вот это. Что именно? Какое-то стихотворение, которое он только что где-то вычитал.
Когда мне было двадцать с небольшим, я поехал в Клэпхем, к пожилой женщине, желавшей продать кое-какие антикварные вещи. Ничего особо ценного у нее не оказалось – так, много всяческого викторианского барахла, с которым не стоило и возиться. Для нее, однако, те вещи были дороги как память, отчего мы никак не могли с ней договориться о цене. Пока мы торговались по поводу вещей в спальне для гостей, я заметил, что она что-то прячет за платяным шкафом, словно стыдясь, что кто-то увидит: это была вылинявшая китайская ширма. С замиранием сердца я небрежно попросил показать мне ее. Это просто старый хлам, сказала хозяйка, и я могу забрать ее бесплатно, если желаю. В конце концов я по своей доброте душевной заставил ее взять тридцать фунтов и унес ширму с собой.
В том же месяце изображение ширмы появилось на обложке каталога аукциона Кристи. Проданная за двадцать пять тысяч, она позволила начать мне собственное дело.
Спазм в желудке вернул меня на землю. Я увидел, что продолжаю крутить кольцо на пальце с тем же волнением, какое испытывал много лет назад. Но на сей раз это не помогало, я это чувствовал. Неожиданно во мне возникло неясное желание бежать, вырваться на свободу. Какая-то часть меня подталкивала продать все, что я имел, и уехать, отправиться за границу, подальше от карьеры, которая завершалась, от безлюбого брака, от детей, переросших мою любовь.
Я встал и подошел к окну. Солнце обняло меня. Фредди был внизу, на тротуаре, и, опершись на урну, заглядывал внутрь нее, словно ждал, что его вот-вот вырвет. Во мне росло нетерпение, предчувствие больших перемен.
– Вернон, – прерывающимся голосом сказал я, но тот не слышал меня. Даже глаз не оторвал от работы. – Мне здесь нечего делать. Я ухожу. Если будут какие успехи, постарайтесь дозвониться мне домой.
– Непременно. – Он уже снова уткнулся в листки и что-то быстро писал. – Обязательно позвоню, Клод.
