– Слушайте, если желаете, чтобы я послал вам какие-то документы, касающиеся этой семьи, просто дайте мне ваш адрес.
– Да, это мне чрезвычайно помогло бы. Вы очень добры.
– Друзья Пита – мои друзья.
– Пита?
– Приходского священника.
Я положил трубку. Разрозненные фрагменты слились в цельную картину. Все обрело ясный смысл. И еще я понял, почему Гилберта так тянуло к Байрону. Перед глазами встала фраза из письма о встрече в опере.
МЫ ОБА БЫЛИ ОДИНОКИ, И ТАК ДОЛЖНО БЫТЬ ВСЕГДА.
Потом меня осенило. Я постоянно, словно отказываясь видеть это из чистого упрямства, игнорировал самый важный ключ к разгадке: Байрон сам пользовался шифром в некоторых из своих писем. Это были письма к сестре. Оба шифровали свои послания, потому что ими владела сходная страсть – страсть столь противоестественная, что ее любой ценой нужно было сохранить в тайне, однако столь мучительная, что невозможно не рассказать о ней.
На другой день было воскресенье, и я допоздна валялся в постели, отсыпаясь, чего мне не удавалось с тех пор, как я нашел письма.
В конце концов проснувшись, я сразу увидал, что за окном снова солнечный день: спальню разрезал пыльный луч, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы. Элен уже встала, но постель с ее стороны была еще теплой. Вдалеке звонили колокола на церкви. Звуки летели в ясном воздухе, отчетливые и крохотные, словно из музыкальной шкатулки. Снизу из кухни донесся запах жарящегося бекона, и я улыбнулся: в воскресный день завтрак был самым большим утешением. Через несколько мгновений я уже влезал в халат, щурясь на солнечный луч и поражаясь тому, что все может быть таким обыденным, словно ничего не произошло.
– Ты, как всегда, вовремя, – сказала Элен, стряхивая лоснящуюся яичницу со сковородки мне в тарелку. Она сунула сковородку под кран – прозрачное на солнце облако пара с шипением поднялось к потолку. – Не ходи на работу, наслаждайся заслуженным отдыхом. Это тонкое искусство.
Мы еще сидели за завтраком, когда появилась Фрэн, одетая для улицы: вызывающе обтрепанный джемпер и слишком короткие для такой юбочки чулки, открывавшие взору манящую полоску бедра. Сказав: «С добрым утром», она открыла холодильник и налила себе апельсинового соку.
– Уходишь, значит? – беззаботно сказал я.
– Ухожу.
– Напомни-ка мне: когда у тебя первый экзамен?
Элен бросила на меня предостерегающий взгляд,
– Через две недели.– Фрэн наклонилась и тронула губами мою щеку.– Не волнуйся. Все под контролем.
Ее тело коснулось моего плеча. Элен не спускала с меня глаз, боясь, как бы я не устроил очередной скандал.
– Вот как, все под контролем? Ладно, поверим на слово. Желаю приятно провести время.
Напряжение, повисшее было в воздухе, рассеялось.
– Спасибо. Ну пока! Мам, пока!
Поставив грязный стакан на кухонный стол, Фрэн, изящно покачиваясь, проследовала по коридору к входной двери. Элен вернулась к еде.
– Это все ради тебя, надеюсь, ты это понимаешь. Будь моя воля, я бы запер ее в комнате и убедился, что она занимается.
Это был дебютный гамбит в нашем обычном споре по поводу Фрэн, но Элен предпочла не поддаваться соблазну и сделала неожиданный ход.
– Знаешь, что я думаю? – сказала она, срезая жирок с бекона. – Я думаю, ты ее ревнуешь.
– Что, Фрэн? Я? Какой вздор!
– Такое у меня чувство.
Я хотел было сказать, что думаю о ее чувствах, но в этот момент зазвонил телефон.
– Это Росс,– с уверенностью в голосе сказала Элен, когда я встал из-за стола.
– Да неужели?
– Наверняка.
– Алло? О черт! Привет, Росс!
Элен принялась намазывать себе маслом гренку.
– Просто предчувствие, – бормотала она себе под нос. – Только и всего.
Росс, как оказалось, изнывал от скуки.
– Он едет к нам, – объяснил я, положив трубку, – будет надоедать, паршивец. Я всячески старался отговорить его, но… Эй! Эй! Ты меня слушаешь?
– Я просто задумалась, – отрешенно ответила Элен,– о той бедной девочке, которая утопилась в озере. Как, повтори, ее звали?
– Амелия. – Вчера вечером, когда Элен забралась в постель, я рассказал ей всю эту историю. – Амелия Миллбэнк, дочь Гилберта.
– Какой ужас! Чтобы собственный отец довел дочь до такого состояния! Как только я увидела те письма, так сразу же поняла: в этом есть что-то нездоровое. Просто предчувствие, кстати.
– Да, ты очень проницательна, но, думаю, на сей раз предчувствия тебя подвели. Скорей всего, он в этом не виноват, он не доводил ее до самоубийства. Вспомни, она убила себя после его смерти. Думаю, она сделала это от горя. Потому что любила его.
– Не болтай чепуху, Клод. Ни одна девушка не может полюбить такое чудовище.
– Не может? Я в этом не уверен. И скажу тебе кое-что еще. Я думаю, что это твое чудовище убили.
– Почему ты так считаешь?
– Последнее, о чем он написал Амелии, это что он уезжает, отправляется искать мемуары. Полагаю, он слишком близко подобрался к ним.
Я ждал, что Элен засмеется надо мной, но вместо этого она погрузилась в молчание.
– Что же тогда было в мемуарах такого,– наконец проговорила она, – что человека готовы убить, лишь бы сохранить это в тайне?
– Правда.
– Правда о чем?
