— Кто вы? — спросил с удивлением Рославлев. — Ваш голос мне знаком; но здесь так темно…
— Пойдем к твоему биваку.
Наши приятели, не говоря ни слова, пошли вслед за незнакомым. Когда они стали подходить к огням, то заметили, что он был в военном сюртуке с штаб-офицерскими эполетами. Подойдя к биваку Зарецкого, он повернулся и сказал веселым голосом:
— Ну, теперь узнаешь ли ты меня?
— Возможно ли! Это вы, Федор Андреевич? — вскричал с радостию Рославлев, узнав в незнакомом приятеля своего, Сурского.
— Ну, вот видишь ли, мой друг! — продолжал Сурской, обняв Рославлева, — я не обманул тебя, сказав, что мы скоро с тобой увидимся.
— Так вы опять в службе?
— Да, я служу при главном штабе. Я очень рад, мой друг, что могу первый тебя поздравить и порадовать твоих товарищей, — прибавил Сурской, взглянув на офицеров, которые толпились вокруг бивака, надеясь услышать что-нибудь новое от полковника, приехавшего из главной квартиры.
— Поздравить? с чем? — спросил Рославлев.
— С Георгиевским крестом. Я сегодня сам читал об этом в приказах. Но прощай, мой друг! Мне надобно еще поговорить с твоим генералом и потом ехать назад. До свиданья! надеюсь, мы скоро опять увидимся.
Казалось, эта новость обрадовала всех офицеров; один только молодой человек, закутанный в короткой плащ без воротника, не поздравил Рославлева; он поглаживал свои черные, с большим искусством закрученные кверху усы и не старался нимало скрывать насмешливой улыбки, с которою слушал поздравления других офицеров.
— Посмотри, братец, — шепнул Зарецкой своему приятелю, — как весело князю Блесткину, что тебе дали «Георгия»; у него от радости язык отнялся.
— И, Александр! — отвечал вполголоса Рославлев. — Какое мне до этого дело!
— Куда, подумаешь, как зависть безобразит человека: он недурен собою, а смотри, какая теперь у него рожа.
— Да что тебе за охота рассматривать физиономию этого фанфарона?
— Постой, братец, я пойду поговорю с ним вместе. Что ты так нахмурился, князь? — продолжал Зарецкой, подойдя к офицеру, закутанному в плаще.
— Кто? я? — сказал князь Блесткин. — Ничего, братец, так!..
— Уж не досадно ли тебе?
— Что такое?.. Вздор какой! Я думал только теперь, как выгодно быть в военное время адъютантом.
— Право?
— Как же, братец! Адъютант может дать при случае весьма полезный совет своему генералу; например: не стоять под картечными выстрелами; а как за полезный совет дают «Георгия»…
— То ты, верно, его получишь, — перервал Зарецкой. — Ступай скорее в адъютанты.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил гордо Блесткин.
— А то, что Рославлев не советовал, а дрался и под Смоленском ходил в атаку с полком, в котором ты служишь.
— Я что-то этого не помню.
— Да как тебе помнить? Ты в начале сражения получил контузию и лежал замертво в обозе.
— Послушай, Зарецкой! этот насмешливый тон!.. Ты знаешь, я шуток не люблю.
— Как не знать? Ведь ты ужасный дуэлист.
— Я надеюсь, никто не осмелится сказать…
— Чтоб ты не был прехрабрый офицер? Боже сохрани! Я скажу еще больше: ты ужасный патриот и так сердит на французов, что видеть их не хочешь.
— Полноте, господа, остриться, — перервал бригадный адъютант Вельской, который уже несколько времени слушал их разговор. — А седлайте-ка лошадей: сейчас в поход.
— Вот тебе и раз! — вскричал Рославлев, — а мы не успели и поужинать.
— Ох, этот фанфаронишка! — сказал вполголоса Зарецкой. — Как бы я желал поговорить с ним в восьми шагах…
— Перестань, братец! Как тебе не стыдно? — перервал Рославлев. — Разве в военное время можно думать о дуэлях?
Все офицеры, кроме Блесткина, разошлись по своим бивакам.
— Вы шутите очень забавно, — сказал он, подойдя к Зарецкому, — но я не желал бы остаться у вас в долгу…
— А что угодно вашему сиятельству? — спросил с низким поклоном Зарецкой.
— Кажется, этого пояснять не нужно…
— А, понимаю! Вам угодно со мною драться? Извините, ваше сиятельство! теперь, право, некогда; после, если прикажете.
— Расчет недурен! — сказал с презрительной улыбкою Блесткин, — то есть: вы подождете, пока меня убьют?..
— Помилуйте! Да этого век не дождешься.
— Я презираю ваши глупые насмешки и повторяю еще раз, что если вы знаете, что такое честь, — в чем, однако ж, я очень сомневаюсь…
Лицо Зарецкого вспыхнуло; он схватил Блесткина за руку; но Рославлев не дал ему выговорить ни слова.
— Постойте, господа! — вскричал он. — Если уж непременно надобно кому-нибудь драться, так — извините, князь, — вы деретесь не с ним, а со мною. Ваши дерзкие замечания насчет полученной мною награды вызвали его на эту неприятность; но, так как я обижен прежде…
— Нет, Владимир, — перервал Зарецкой, — я не уступлю тебе удовольствия — проучить этого обозного героя…
— Фи, Александр! приличен ли этот тон между офицерами!
— Но я хочу непременно…
— После меня, Зарецкой; прошу тебя!
— Позвольте мне прекратить этот великодушный спор, — сказал насмешливо Блесткин. — Я начну с вас, господин Рославлев… но когда же?
— При первом удобном случае.
— То есть не прежде окончания кампании?
— О, не беспокойтесь! это будет скорее, чем вы думаете.
