— Не худо бы, ваше благородие! Я еще и туда и сюда, а саврасый-то мой недели две овса не нюхал. На рысях от других не отстанет, а если б пришлось идти в атаку…
— Придется еще, братец, не беспокойся. Я уверен, что теперь скорей французы захотят мириться, чем мы.
— До мировой ли теперь, ваше благородие! Дело пошло на азарт, и если они возьмут да разорят Москву, так вся святая Русь подымется. Что в самом деле за буяны?.. Обидно, ваше благородие!
Зарецкой, не желая продолжать разговора с словоохотным вахмистром, вынул из кармана кисет, высек огню и закурил свою трубку. Миновав Марьину рощу, они выехали на дорогу, ведущую в Останкино; шагах в пятидесяти от них, той же самою дорогою, шел один прохожий. По его длинному кафтану, широкому поясу без складок, а более всего по туго заплетенной и загнутой кверху косичке, которая выглядывала из-под широких полей его круглой шляпы, нетрудно было отгадать, что он принадлежит к духовному званию; на полном и румяном лице его изображалось какое-то беззаботное веселье; он шел весьма тихо, часто останавливался, поглядывал с удовольствием вокруг себя и вдруг запел тонким голосом:
— Послушайте-ка, любезный! — перервал Зарецкой, поравнявшись с певцом.
— Quid est?[107] — вскричал прохожий, повернясь к Зарецкому. — Что вам угодно, господин офицер? — продолжал он, приподняв шляпу.
— Не знаете ли, где нам проехать на Троицкую дорогу?
— Ступайте прямо, а там поверните направо, мимо рощи. Вон видите село Алексеевское? Оно на большой Троицкой дороге. А что, господин офицер, что слышно о французах?
— Я думаю, они будут сегодня в Москве.
— В Москве!.. Ну, нечего сказать — satis pro peccatis!..[108] А впрочем, унывать не надобно: finis coronat opus — то есть: конец дело венчает; а до конца еще, кажется, далеко.
— И я то же думаю.
— Конечно, — продолжал ученый прохожий, — Наполеон, сей новый Аттила,{64} есть истинно бич небесный, но подождите: non semper erunt Saturnalia — не все коту масленица. Бесспорно, этот Наполеон хитер, да и нашего главнокомандующего не скоро проведешь. Поверьте, недаром он впускает французов в Москву. Пусть они теперь в ней попируют, а он свое возьмет. Нет, сударь! хоть светлейший смотрит и не в оба, а ведь он: sibi in mente — сиречь: себе на уме!{65}
— Ого… — сказал, улыбаясь Зарецкой, — да вы большой политик, господин… господин…
— Студент риторики в Перервинской семинарии, — отвечал ученый, приподняв свою шляпу.
— А откуда вы, господин студент, идете и куда пробираетесь?
— Я вышел сегодня из Перервы, а куда иду, еще сам не знаю. Вот изволите видеть, господин офицер: меня забирает охота подраться также с французами.
— Вот что! — сказал Зарецкой. — Ай да господин ученый! Да не хотите ли вы в гусары?
— Ни, ни, господин офицер! Я хочу сражаться как простой гражданин. Теперь у нас, без сомнения, будет bellum populare — то есть: народная война; а так как крестьяне должны также иметь предводителей…
— Понимаю: вы метите в начальники русских гвериласов.{66} Но ведь и тут надобен некоторый навык и военные познания; а вы…
— Я знаю наизусть все комментарии Цезаря de bello Gallico[109],{67} — отвечал с гордым взглядом семинарист.
— Вот это другое дело, — сказал преважно Зарецкой. — Итак, вы намерены…
— Драться до последней капли крови! Да, сударь! Non est ad astra mollis et sera via — лежа на боку, великим не сделаешься.
— Великим? Да уж не Александром ли вас зовут, господин студент?{68}
— Точно так, господин офицер.
— Ого! вот куда вы лезете! Впрочем, вам предстоит карьера еще блистательнее… Командуя македонской фалангой,{69} нетрудно было побеждать неприятеля; а ведь ваша армия будет состоять из мужиков, вооруженных вилами и топорами; летучие отряды из крестьянских баб, с ухватами и кочергами; передовые посты…
— Смейтесь, смейтесь, господин офицер! Увидите, что эти мужички наделают! Дайте только им порасшевелиться, а там французы держись! Светлейший грянет с одной стороны, граф Витгенштейн с другой, а мы со всех; да как воскликнем в один голос: procul, о procul, profani, то есть: вон отсюда, нечестивец! так Наполеон такого даст стречка из Москвы, что его собаками не догонишь.
— Вряд ли он так скоро с нею расстанется.
— Помилуйте! он, чай, и сам не рад, что зашел так далеко: да теперь уж делать нечего. Верно, думает: авось пожалеют Москвы и станут мириться. Ведь он уж не в первый раз поддевает на эту штуку. На то, сударь, пошел: aut Caesar, aut nihil — или пан, или пропал. До сих пор ему удавалось, а как раз промахнется, так и поминай как звали!
— Итак, вы думаете, господин студент, что Наполеон играет теперь на выдержку?
— Хуже, сударь! Он уж проиграл, а теперь отыгрывается.
— Проиграл? Однако ж он дошел до Москвы.
