— Это ваша лошадь? — спросил полковник, когда они вышли на крыльцо.
— Да, граф.
— Отвяжите ее и сделайте мне честь — пройдите со мною несколько шагов по улице.
Зарецкой, ведя в поводу свою лошадь, отошел вместе с графом Сеникуром шагов сто от дома золотых дел мастера. Поглядя вокруг себя и видя, что их никто не может подслушать, полковник остановился, кинул проницательный взгляд на Зарецкого и сказал строгим голосом:
— Теперь позвольте вас спросить, что значит этот маскарад?
— Я хотел узнать, жив ли мой друг, который, будучи отчаянно болен, не мог выехать из Москвы в то время, как вы в нее входили.
— И у вас не было никаких других намерений?
— Никаких, клянусь вам честию.
— Очень хорошо. Вы храбрый и благородный офицер — я верю вашему честному слову; но знаете ли, что, несмотря на это, вас должно, по всем военным законам, расстрелять как шпиона.
— Знаю.
— И вы решились, чтоб повидаться с вашим другом…
— Да, полковник! для этого только я решился надеть французской мундир и приехать в Москву.
— Признаюсь, я до сих пор думал, что одна любовь оправдывает подобные дурачества… но минуты дороги: малейшая неосторожность может стоить вам жизни. Ступайте скорей вон из Москвы.
— Я еще не виделся с моим другом.
— Отложите это свидание до лучшего времени. Мы не вечно здесь останемся.
— Надеюсь, граф… но если мой друг жив, то я могу спасти его.
— Спасти?
— То есть увезти из Москвы.
— Так поэтому он военный?
— Да, граф; но, может быть, ваше правительство об этом не знает?
— Извините! Я знаю теперь, что ваш друг офицер, следовательно, военнопленный и не может выехать из Москвы.
— Как, граф? вы хотите употребить во зло мою откровенность?
— Да, сударь! Я поступил уже против совести и моих правил, спасая от заслуженной казни человека, которого закон осуждает на смерть как шпиона; но я обязан вам жизнию, и хотя это не слишком завидный подарок, — прибавил полковник с грустной улыбкою, — а все я, не менее того, был вашим должником; теперь мы поквитались, и я, конечно, не допущу вас увезти с собою пленного офицера.
— Но знаете ли, полковник, кто этот пленный офицер?
— Какое мне до этого дело!
— Знаете ли, что вы успели уже отнять у него более, чем жизнь?
— Что вы говорите?
— Да, граф! Этот офицер — Рославлев.
— Рославлев? жених…
— Да, бывший жених Полины Лидиной.
— Возможно ли? — вскричал Сеникур, схватив за руку Зарецкого. — Как? это тот несчастный?.. Ах, что вы мне напомнили!.. Ужасная ночь!.. Нет!.. во всю жизнь мою не забуду… без чувств — в крови… у самых церковных дверей… сумасшедшая!.. Боже мой, боже мой!.. — Полковник замолчал. Лицо его было бледно; посиневшие губы дрожали. — Да! — вскричал он наконец, — я точно отнял у него более, чем жизнь, — он любил ее!
— Что ж останется у моего друга, — сказал Зарецкой, — если вы отнимете у него последнее утешение: свободу и возможность умереть за отечество?
— Нет, нет! я не хочу быть дважды его убийцею; он должен быть свободен!.. О, если б я мог хотя этим вознаградить его за зло, которое, клянусь богом, сделал ему невольно! Вы сохранили жизнь мою, вы причиною несчастия вашего друга, вы должны и спасти его. Ступайте к нему; я готов для него сделать все… да, все!.. но, бога ради, не говорите ему… послушайте: он был болен, быть может, он не в силах идти пешком… У самой заставы будет вас дожидаться мой человек с лошадью; скажите ему, что вы капитан Данвиль: он отдаст вам ее… Прощайте! я спешу домой!.. Ступайте к нему… ступайте!..
Полковник пустился почти бегом по площади, а Зарецкой, поглядев вокруг себя и видя, что он стоит в двух шагах от желтого дома с зелеными ставнями, подошел к запертым воротам и постучался. Через минуту мальчик, в изорванном сером кафтане, отворил калитку.
— Это дом купца Сезёмова? — спросил Зарецкой, стараясь выговаривать слова, как иностранец.
— Да, сударь! Да кого вам надобно? Здесь стоят одни солдаты.
— Мне нужно видеть самого хозяина.
— Хозяина? — повторил мальчик, взглянув с робостию на Зарецкого. — Да у нас, сударь, ничего нет…
— Не бойся, голубчик, я ничем вас не обижу. Подержи мою лошадь.
Мальчик, посматривая недоверчиво на офицера, выполнил его приказание.
Зарецкой вошел на двор. Небольшие сени разделяли дом на две половины: в той, которая была на улицу, раздавались громкие голоса. Он растворил дверь и увидел сидящих за столом человек десять гвардейских солдат: они обедали.
— Здравствуйте, товарищи! — сказал Зарецкой.
Солдаты взглянули на него, один отвечал отрывистым голосом:
— Bonjour, monsieur! — но никто и не думал приподняться с своего места.
— Куда пройти к хозяину дома? — спросил Зарецкой.
— Ступайте прямо; он живет там — в угольной комнате, — отвечал один из солдат. — Нé! la vieille!..[125] — продолжал он, застучав кулаком по столу. — Клеба!
— Что, батюшка, изволите? — сказала старуха лет шестидесяти, войдя в комнату.
— Arrives, donс, vieille sorcière…[126] Клеба!
— Нет, батюшка!..
— Нет, батушка!.. Allons сейшас!.. Клеба, — ou sacristi!..[127]
— Не трогайте эту старуху, друзья мои! — сказал Зарецкой. — Вот вам червонец: вы можете на это купить и хлеба и вина.
