— Merci, mon officier![128] — сказал один усатый гренадер. — Подождите, друзья! Я сбегаю к нашей маркитанше: у ней все найдешь за деньги.
Зарецкой, сделав рукою знак старухе идти за ним, вышел в другую комнату.
— Послушай, голубушка, — сказал он вполголоса, — ведь хозяин этого дома купец Сезёмов?
— Да батюшка, я его сожительница.
— Тем лучше. У вас есть больной?
— Есть, батюшка; меньшой наш сын.
— Неправда; русской офицер.
— Видит бог, нет!.. — вскричала старуха, побледнев как полотно.
— Тише, тише! не кричи. Его зовут Владимиром Сергеевичем Рославлевым?
— Ах, господи!.. Кто это выболтал?
— Не бойся, я его приятель… и также русской офицер.
— Как, сударь?..
— Тише, бабушка, тише! Проведи меня к нему.
— Ох, батюшка!.. Да правду ли вы изволите говорить?..
— Увидишь сама, как он мне обрадуется. Веди меня к нему скорее.
— Пожалуйте, батюшка!.. Только бог вам судья, если вы меня, старуху, из ума выводите.
Пройдя через две небольшие комнаты, хозяйка отворила потихоньку дверь в светлый и даже с некоторой роскошью убранный покой. На высокой кровати с ситцевым пологом сидел, облокотясь одной рукой на столик, поставленный у самого изголовья, бледный и худой как тень Рославлев. Подле него старик, с седою бородою, читал с большим вниманием толстую книгу в черном кожаном переплете. В ту самую минуту, как Зарецкой показался в дверях, старик произнес вполголоса: «Житие преподобного отца нашего…»
— Александр!.. — вскричал Рославлев.
— Нет, батюшка! — перервал старик, — не Александра, а Макария Египетского.
— Тише, мой друг! — сказал Зарецкой. — Так точно, это я; но успокойся!
— Ты в плену?..
— Нет, мой друг!
— Но как же ты попал в Москву?.. Что значит этот французской мундир?..
— Я расскажу тебе все, но время дорого. Отвечай скорее: можешь ли ты пройти хотя до заставы пешком?
— Могу.
— Слава богу! ты спасен.
— Как, сударь! — сказал старик, который в продолжение этого разговора смотрел с удивлением на Зарецкого. — Вы русской офицер?.. Вы надеетесь вывести Владимира Сергеевича из Москвы?
— Да, любезный, надеюсь. Но одевайся проворней, Рославлев, в какой-нибудь сюртук или шинель. Чем простее, тем лучше.
— За этим дело не станет, батюшка, — сказала старуха. — Платье найдем. Да изволите видеть, как он слаб! Сердечный! где ему и до заставы дотащиться!
— Не бойтесь, — сказал Рославлев, вставая, — я почти совсем здоров.
— Мавра Андреевна! — перервал старик, — вынь-ка из сундука Ваничкин сюртук: он будет впору его милости. Да где Андрюшина калмыцкая сибирка?
— В подвале, Иван Архипович! Я засунула ее между старых бочек.
— Принеси же ее скорее. Ну что ж, Мавра Андреевна, стоишь? Ступай!
— Да как же это, батюшка, Иван Архипович! — отвечала старуха, перебирая одной рукой концы своей шубейки, — в чем же Андрюша-то сам выйдет на улицу?
— Полно, матушка! не замерзнет и в кафтане.
— Скоро будут заморозы; да и теперь уж по вечерам-то холодновато.
— Я и сам не соглашусь, — перервал Рославлев, — чтобы вы для меня раздевали ваших детей.
— И, Владимир Сергеич! что вы слушаете моей старухи; дело ее бабье: сама не знает, что говорит.
— Я вам заплачу за все чистыми деньгами, — сказал Зарецкой.
— Слышишь, Мавра Андреевна? Эх, матушка!.. Вот до чего ты довела меня на старости!.. Пошла, сударыня, пошла!
Старуха вышла.
— Нет, господа! — продолжал Иван Архипович, — я благодаря бога в деньгах не нуждаюсь; а если бы и это было, так скорей сам в одной рубашке останусь, чем возьму хоть денежку с моего благодетеля. Да и она не знает, что мелет: у Андрюши есть полушубок; да он же теперь, слава богу, здоров; а вы, батюшка, только что оправляться стали. Извольте-ка одеваться. Вот ваш кошелек и бумажник, — продолжал старик, вынимая их из сундука. — В бумажнике пятьсот ассигнациями, а в кошельке — не помню пятьдесят, не помню шестьдесят рублей серебром и золотом. Потрудитесь перечесть.
— Как вам не стыдно, Иван Архипович?
— Деньги счет любят, батюшка.
— Мы перечтем их после, — сказал Зарецкой, пособляя одеваться Рославлеву. — На вот твою казну… Ну что ж? Положи ее в боковой карман — вот так!.. Ну, Владимир, как ты исхудал, бедняжка!
— Извольте, батюшка! — сказала старуха, входя в комнату, — вот Андрюшина сибирка. Виновата, Иван Архипович! Ведь я совсем забыла: у нас еще запрятаны на чердаке два тулупа да лисья шуба.
— Теперь, — перервал Зарецкой, — надень круглую шляпу или вот этот картуз — если позволите, Иван Архипович?
— Сделайте милость, извольте брать все, что вам угодно.
— Ну, Владимир, прощайся — да в поход!
— А где же мой Егор? — спросил Рославлев.
— Сошел со двора, батюшка! — отвечала старуха.
— Скажите ему, чтоб он пробирался как-нибудь до нашей армии. Ну, прощайте, мои добрые хозяева!
— Позвольте, батюшка! — сказал старик. — Все надо начинать со крестом и молитвою, а кольми паче когда дело идет о животе и смерти. Милости прошу присесть. Садись, Мавра Андреевна.
— Извините! — сказал Зарецкой, — нам должно торопиться!..
— Садись, Александр! — перервал вполголоса Рославлев, — не огорчай моего доброго хозяина.
