Это сочинялось в одну из самых свободолюбивых эпох русской истории. Далее говорилось в стихотворении, что «дело славное страны освобожденье» достанется увенчать лишь потомкам. Только эти потомки, пожалуй, могут оказаться неблагодарными и своих предшественников «сметут, как негодные обломки». Кончаются стихи так:
Этот элегический тон, эта тихая грусть характеризуют именно
Но я вовсе не думаю углубляться в историю этой эпохи, а хотел только набросать физиономию нашего поколения, теперь сорока, сорока-двухлетних русских людей. Поэтому возвращаюсь к нашему политиканству.
Кто не помнит этого времени? В газетах была только одна политика. Все политика. Вопросы внутренней жизни разбирались не по существу, а только по окраске, ибо существа никто не понимал. Земледелием, торговлею, промышленностью никто не интересовался, и никто здесь не понимал ничего. Это считалось областью исключительно деловых людей, людей «брюха», которые поэтому и делали буквально, что хотели, не контролируемые никем. Нам интересна борьба земства с правительством, самоуправления с бюрократией, сепаратизма с казенным единством. Наша схема была: подпольная работа народовольцев, скрывшись под земством, подготовить в России социальную революцию и вынудить правительство на перемену строя. Наступит «свобода». Что за свобода, в каких формах, никто не знал.
Оглядываюсь напряженно пристально назад, стараясь припомнить все разговоры, только и помню одно: «свобода». Колесница, на которой эта свобода имела приехать, — конституция. Затем там будет видно, но наше поколение глубочайшим образом веровало в конституцию и мечтало о русском парламенте, где бы были собраны представители земств и отчеты о прениях которого мы могли бы читать в наших любимых изданиях: «Голосе» и коршевских «С.-Петербургских ведомостях». Помню, у нас писались горячие и страстные петиции к Государю, который, как мы полагали, хочет, но не решается дать конституцию. Мы умоляли его не колебаться, обещаясь «при этих условиях» быть ему верными. Я не помню, посылались ли эти петиции? Кажется, переписали раз писарским почерком и опустили в почтовый ящик, понятно, без подписей…
Одним словом, наше политиканство было чистейшим идеализмом, и этим наша умственная физиономия определенно обрисовывается. Если сюда прибавить несколько черточек из жизни нашего сердца, то облик молодежи начала 70-х годов, по крайней мере военной, будет закончен.
Я до сих пор не знаю, где и какие были в Петербурге коммуны вроде описанных покойным Крестовским в «Панурговом стаде». Но я смело и горячо утверждаю, что наше поколение здесь совершенно не при чем. Может быть, за два, за три поколения перед нами хлынувшая волна «эмансипации» и вынесла на поверхность несколько экземпляров Ардалиона Полоярова и К°., но и там это было явление исключительное, а у нас ничего подобного не было. Скорее уж в «Нови» можно заметить внешнее сходство и некоторые верно схваченные внутренние наши черты. Да, Нежданов вполне наш человек. Соломин тоже чуть-чуть наш, хотя эта фигура скорее сочиненная, чем живая.
