В любом случае такой вывод исследования был бы неполон, когда бы не обратил я внимание читателя на то, что именно эта бесплодная идеология противостояла воссоединению с Европой и, следовательно, политической модернизации России, избавлению ее от произвола власти. Случайно ли, что столь же бесплодными оказались и все проекты сохранения в России крестьянского рабства? Не в том ли тут дело, что слова Соловьева, вынесенные в эпиграф этой главы, верны? И противостояние истории под предлогом, что мы не такие, как все, обречено? А люди, настаивающие на нём, какие бы патриотические речи они ни произносили, на самом деле способны принести своей стране лишь зло и гибель?
Увы, ничему, похоже, не научил культурные элиты России скандальный провал всех без исключения проектов, основанных на идеологии национального эгоизма, если и сегодня продолжают как ни в чем не бывало мутить умы молодежи новые консервативные пророки. Если, допустим, Егор Холмогоров по-прежнему безнаказанно клеймит высокую мечту Соловьева о воссоединении христианских церквей как «еретическое чужебесие экуменизма»96. Если Б.П. Балуев или В.Я. Данильченко по-прежнему торжественно уверяют, что архаический проект Данилевского «востребован време-
. org
нем».
И дело даже не в том, что находятся и сегодня такие пророки. Дело в том, что никто, сколько я знаю, не опровергает их простой ссылкой на банкротство их предшественников - всех без исключения. На то, другими словами, что опровергла их сама история.
Итоги
Как бы то ни было, нисколько, согласитесь, не странно, что идеология национального эгоизма выработала для себя специфический способ политического мышления, который и пытался я здесь так подробно исследовать на примере трех несбывшихся пророчеств. Подведем же итоги.
В основе этого способа, как мы видели, лежит представление об однажды и навсегда заданном национальном характере. Как бабочка в коконе, содержит он в себе готовые правила истинно русского общежития. Его подземная стихийная мощь требует лишь освобождения из-под чужеродных европейских напластований. И если она по сию пору не освобождена, то что из этого следует? Очевидно то, что, начиная с петровского прорыва в Европу, Россия постоянно находится под неким игом, подобным монгольскому. Неважно, воплощается ли это иго в культурном слое, в интеллигенции, «не признающей в народе церкви», как в случае Достоевского, или в «германской правительственной системе», как в случае Бакунина, или, наконец, в полулиберальном режиме, ставшем инструментом «европейской буржуазности», как в случае Леонтьева. Задача идеолога от этого не меняется. Она по-прежнему в том, чтобы найти способ устранить это чужеродное иго, выведя таким образом на поверхность «народную правду», сложившуюся «в повседневной рутинной жизни людей».
Ибо этот метафизический фундамент консервативной утопии - вечный покой среди вечного движения, первозданный безгреховный рай, золотой век России - не где-то в далеком будущем, как учили социалисты, и не в туманном прошлом, как учили родоначальники славянофильства, а здесь, рядом с нами, в нашем «простом народе», в его духовном наследии, в его вековых привычках.
И даже когда Леонтьев, самый умный и самый глубокий из «национально ориентированных» русских интеллигентов (потому, собственно, и говорили мы о нем подробнее, чем о других), бунтует против столь безоговорочного отрицания истории, то лишь затем, чтобы реставрировать этот, пусть и разъеденный ржавчиной европеизма, но все еще мерцающий где-то в глубине метафизический фундамент утопии.
Проблема с таким представлением о мире лишь в его безнадежной средневековости. Это ведь все равно, как если бы кто-нибудь предположил, что судьба человека раз и навсегда предопределена унаследованными им генами, что окружающая его среда ничего изменить в ней не может и свободы выбора для него поэтому не существует. Жизнь остановилась бы, будь это верно. На самом деле в философии истории, как и в биологии, суть дела в конечном счете сводится к соотношению наследственности (традиции) и изменчивости (исторического творчества).
Смешно отрицать роль традиций в человеческом сообществе. Но ничуть ведь не менее нелепо отрицать и историческое творчество, свободу выбора и, следовательно, вообще свободу, будь то человека или народа. Но ведь именно этим и занимались герои наших case studies. В том-то и состоит суть способа политического мышления, неизменно приводившего к банкротству их идейно-политических проектов. (Я даже и не упоминаю здесь о том, что никто из них попросту не заметил в русской истории другую, альтернативную самобытно-дер- жавной традицию. Об этом довольно было сказано в первой книге трилогии. Да и самый факт крушения всех консервативных проектов Русского будущего свидетельствует об этом неопровержимо.)