Сейчас вернулась домой, была у Сони <Парнок>, читала ей новые стихи, и вдруг <она> сказала: «Майя, Вы должны прочесть письмо Бэттины Арним к Гете». Марина мне всегда говорила о ней, и Макс, что я на нее похожа. И Соня дала мне переписку ее, и я открыла где-то в середине, и так испугалась, что заплакала[801]. — Ведь все это я писала — Вам — Милый, Вы узнали меня? Вот открыла. Каждое слово мое! — «Wenn ich nur auch zu dir Kommen wollte, würde ich den rechten Weg finden? Da so viele neben einander herlaufen, so denke ich immer, wenn ich an einem Wegweiser vorübergehe, und bleibe oft stehen, und bin traurig, dass er nicht zu dir führt; und dann eil’ich nach Haus‘ und mein‘, ich hätte dir viel zu schreiben! — Ach, ihr tiefen, tiefen Gedanken, die ihr mit ihm sprechen wollt, — kommt aus meiner Brust hervor! Aber ich fühl’s in alien Adem, ich will dich nur locken, ich will, ich muss dich sehen».[802] —
«und Abend, wenn ich müde bin und will schlafen, da rauscht die Flut meiner Liebe mir gewaltsam ins Herz»[803] — «Нет, я дальше не могу, — я буду плакать всю ночь, — ты узнал меня, узнал? — Открой эту книгу, — „Dein Kind küsst dir die Hände“[804] — о Гете, Гете! — Сейчас, сейчас будь близким, смотри, как кружится у меня сердце, — я люблю тебя, я твое дитя, — Бэттина! Скажи мне так, как сказал тогда: „Mein Kind! Mein artig gut Mädchen! Liebes Herz“[805] — Ведь я помню, я вспомнила, — и ты тогда мало любил меня, — теперь больше люби, — вот я с тобой. — Я помню, как села тебе на колени в первый день, как увидала тебя, оттого с тех пор так тяжко быть другой, — не целовать при всех твоих рук прекрасных, — не говорить тебе — Ты. А вот я буду, опять. Не сердись, — так хорошо, так легко. Отчего не надо? — Я твое сердце — ты мне позволишь? только хочу тебя любить, — для тебя умереть, — хочешь? Господи, как не страшно говорить тебе „Ты“! — Совсем не страшно. Ты смеешься? — Ты милый, — и ты большой, — самый милый и самый большой, самый прекрасный, самый умный, самый — все. <…> Но я хочу самого тебя, живого, — позови меня к себе, — только не когда другие есть, — а только меня, как раньше. — И сделай, чтобы я опять могла быть Бэттиной, а ты Гете, и не брани меня, если сердишься, — я боюсь»[806].
