Я хотела бы сказать Вам, что от каждого Вашего взгляда в моей душе — в моем саду — цветет голубой цветок, от каждого Вашего поцелуя — красный. Для Вас я открыла свой запертый Сад — в котором цветут все мои грезы и желанья и мысли — Моя прошлая любовь только цветок в моем саду — и для Вас, мой Господин, все мои цветы. Нежный, сильный! <…> Ах, я хочу, чтобы моя «молитва Иисусу» была бы Вам — И я люблю Тебя, о Сильный, и я боюсь Тебя, о Нежный!
Неужели, неужели Вы любите меня?
Я хотела бы вся быть лаской и любовью — я хотела бы быть, как кадило, как свеча в церкви. <…> Прощайте, мой Поэт — Я целую Вас в губы — это самый страшный поцелуй — и когда Вы даете мне его, у меня в душе вдруг делается торжественно и жутко[824] и бесконечно-радостно — вся душа, как своды и порталы[825].
В дальнейших письмах к Волошину она продолжала развивать ту же метафору:
Любимый, Солнечный, Благословенный, не правда ли, я была перед Вами, как пустыня? А теперь, я — Новь — и Вы сеете во мне зёрна Света и я люблю, люблю Вас. <…> Правда, я была Пустыней — были во мне порывы — и миражи — и я изнемогала от жажды. И Вы пришли — откуда Вы пришли? — Мой Сеятель — Нежный, нежный — Вы принесли мне Радость — и через Вас я вошла во Мгновенье, — которого я смутно искала и не могла найти — Вы вывели меня из заколдованного Сада — и я люблю Вас — и каждое Ваше слово мне бесконечно дорого и близко, и желанно. Милый, я Вас люблю. — Неужели, неужели это так? — В моей душе ужас экстаза — звездный ужас — да? — Майя[826].
— Ах, Вы вошли в мой Сад или уже взяли с собой на бездомный долгий Путь? — Макс, Вы ищете Своих — разве я не сестра Вам? — Макс, Макс — я та сестра. Макс, та или нет? <…> Я Вас люблю. — Вы слышите, что это — другое? Оно кричит Солнцем — и полно ужаса, — не ужасного ужаса — а божественного, прекрасного — И молит цветком, — маленькой фиалкой, голубой могильницей, подснежником. <…> 24 февраля 1913 <…> Макс, я сегодня вечером написала Вам стихотворение — и попробовала перевести Сады Балтрушайтиса. Только слово в слово я не сумела[827].
Неудивительно, что основанное на метафоре сада души стихотворение Иванова произвело столь большое впечатление на Кювилье: ведь оба они находились в рамках одной понятийной и образной системы, развитой литературой немецкого романтизма.
Страстный напор Кювилье Иванова, очевидно, раздосадовал. Да и сама она, немного одумавшись, на следующий день тревожно писала, сохраняя, однако, самочинно усвоенное обращение:
Может быть, не надо было говорить, что я Бэттина, — но я так обрадовалась, подумала, — вот он поймет, если я скажу. <…> Ты уже прочел мое письмо, — я его сама в 2½ ч. занесла[828].
Письмо от 27 сентября написано уже после объяснения. Показательно, что Иванов в затруднительной ситуации частично прибег к французскому языку:
