Теперь в Америке называть слепых слепыми, толстых толстыми, а собак собаками — все равно что расписаться в своей ненависти к светлым идеалам человечества. Более того, борцы за справедливость сочли, что некорректно и называть женщину женщиной, woman, поскольку это слово — производное от слова man, мужчина, а стало быть, те, кто его употребляет, подчеркивают вторичность дам, тем самым нанося им оскорбление. Решено было заменить опальное слово на womyn: изменив гласную в корне, отмежеваться от однокоренных мужиков[892].
Помимо глумливого тона, плохо помогающего аргументации, здесь искажено реальное положение дел, потому что в американском варианте английского языка прежние обозначения женщин, собак и слепых сохраняются. Кроме того, эвфемизмы, относимые к толстым людям, слепцам и даже собакам, имеются и в русском языке, но в статье не упоминаются[893]. И, наконец, автор и по-русски наверняка не назовет толстого человека толстым, а слепого — слепым в диалоге: этого не допускает речевой этикет.
Достается и немецкому языку. Л. П. Лобанова негодует: старых и пожилых людей нынче принято называть
Третья причина отрицательного отношения к политкорректности в России — память о социалистическом новоязе как способе манипуляции массовым сознанием. Благодаря стараниям советской власти в области языковой политики любые попытки «работы над языком», вызываемые политическими мотивами, воспринимаются населением страны, сравнительно недавно избавившейся от социалистического режима, болезненно. Люди устали от трескучих бессмысленных фраз: от встречных планов, пятилеток в четыре года, товарищеских судов, соцобязательств, ударного труда, коллективизма, трудовой вахты и прочей абракадабры, преследовавшей их на протяжении семидесяти лет. Их психика травмирована принуждением не только выслушивать, но и употреблять эту лексику. Они опасаются, что от английского языка и от глобализации исходит опасность новой идеологии, реставрации несвободы. Принуждения политкорректностью еще нет, есть только его неясный призрак, но уже и он таит в себе опасность. Борцы против политкорректности не учитывают, что советский новояз был единственно допустимой формой официальной коммуникации, в то время как язык политкорректности представляет собой не столько замену, сколько расширение синонимических рядов и обогащение языковых возможностей — разумеется, до тех пор, пока доктрина политкорректности не становится юридическим инструментом принуждения.
Четвертая причина описана И. Т. Вепревой в книге «Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху»:
