Дежурства в библиотеке, выдача и прием книг имели свою хорошую сторону – происходило знакомство с фондами библиотеки изнутри, обнаруживалось множество брошюр и монографий, знакомство с которыми произошло бы не сразу. А здесь они стояли одна рядом с другой, достаточно лишь протянуть руку.
Молодые научные сотрудники должны были заниматься также социальной работой. Все ездили по школам, чтобы рассказать старшеклассникам об истории и отвечать на их вопросы. Мне также надо было пройти через это. У меня вышло не лучшим образом – я смутилась, и единственным выходом было признать свое невежество. Потерпев фиаско, я вышла из класса еще до окончания урока, и представляла себе, как они смеются надо мной.
В какой-то момент – возможно, еще в самом начале семестра – я беседовала с возглавлявшим истфак Варшавского университета профессором Тадеушем Мантейфелем о перспективах моей работы в университете. Всеми уважаемый профессор с грозным взглядом из-под кустистых бровей, с пустым рукавом правой руки, которую он потерял в 1920 году, открыто предупредил меня, что у него нет для меня ставки, поскольку Мирослав Вежховский, выпускник истфака, ассистент Людвика Базылева, который был отправлен в аспирантуру, после ее окончания вернется к своим обязанностям. Мое глупое замечание о том, что, возможно, история России займет больше места в преподавании, чем прежде, и будут полезны два человека, он отверг, презрительно промолчав. Скорее всего, это не способствовало тому, чтобы он был ко мне более расположен, чему я не удивлена. Поговаривали, что он вообще не ценит женщин-историков. Но, возможно, это просто слухи. Тем не менее, я поняла, что лучше добровольно уйти из университета. Тем более что я узнала о создании Института истории Польской академии наук в здании, расположенном на Рыночной площади Старого города. Я рассказал обо всем этом Отцу, так как всегда советовалась с ним по таким вопросам, кроме того, это он бросил меня в объятия Истории. Отец, несмотря на то, что уже не существовали ни его издательство «Ведза», ни его партия – ППС, а в ряды новой объединенной партии его не приняли, но он обладал большим количеством друзей, как довоенных – среди бывших членов ППС, так и среди ученых, ценивших его за эрудицию, миролюбие: им нравилось с ним встречаться, слушать его полные юмора истории и анекдоты. Ему было у кого попросить помощь или поддержку. И он получал их без особых усилий. Судьба моей аспирантуры (в то время использовалось именно это название согласно советской номенклатуре), а затем докторантуры оказалась в руках члена ППС Хенрика Яблоньского, довоенного левого историка, в то время еще не скомпрометировавшего себя уклонистской деятельностью в госсовете. После сдачи экзамена по истории России меня приняли, но… я попала под начало независимого научного работника (такое звание придумали для тех, у кого не было научной степени, но они занимали профессорские должности со всеми привилегиями), некоего К., старого деятеля Коммунистической партии Польши (КПП), который хотел, чтобы я вместе с другой коллегой Троцкой занималась революцией 1905 года. Не могу сказать, что меня эта перспектива обрадовала, отвращение к революционной тематике нам привили еще во время учебы. Тем временем я решила подождать. Профессор К. не был человеком неприятным, скорее наоборот. Однако у меня начались с ним проблемы из-за… декольте. Я вновь пошла к Отцу и призналась, что либо должна вообще отказаться от исследовательской работы, либо сменить научного руководителя. С профессором К. у меня нет никаких шансов, и что хуже всего, с ним я ничему не научусь. А я мечтала работать под руководством профессора Стефана Кеневича, лекции которого я посещала и чьи книги читала. Отец снова кивнул и пошел к профессору Мариану Маловисту (откуда он его знал, понятия не имею) с просьбой вступиться и ходатайствовать о переводе меня к профессору Кеневичу. И снова преуспел. С этого времени я работала под руководством моего Наставника до самой его смерти в 1992 году.
Так началась моя настоящая учеба и работа в Институте истории ПАН, которая продолжалась свыше пятидесяти лет.
Директором Института истории ПАН был Тадеуш Мантейфель. Я вскоре убедилась в том, что это был за Человек и Директор. Это он ввел в институте правило, согласно которому каждый сотрудник мог в любой момент явиться к директору, чтобы кратко изложить свое дело (потому что профессор терпеть не мог, когда растекались мыслью по древу). При обращении его называли «профессором», поскольку он считал, что в наше время директором может быть любой, а профессором можно стать лишь сделав что-то (в любом случае, так должно быть, по его мнению). По сей день эта традиция культивируется в институте его имени. Он живет в памяти тех, кто знал его, и тех, кто о нем слышал.
