Первые минуты и часы царствования Александра оказались одними из самых трагических в его жизни. Пален прошел рядом с ним по коридорам ночного Михайловского замка, заполненным пьяными, возбужденными, громко говорящими офицерами. Некоторые из них держали в руках горящие факелы, и кровавый отсвет огня должен был показаться двадцатитрехлетнему Александру, трепещущему, близкому к обмороку, зловещим.
Когда они вошли в спальню Павла, Александру бросилось в глаза обезображенное ударами сапог лицо мертвого отца. Его потрясло то, что он увидел, но еще более – коварство и безжалостность, с какой все было проделано. Он думал, что отца только арестуют, а вместо этого его убили, причем жестоко, нисколько не думая о сыновних чувствах Александра, в глубине души все же любившего отца.
Еще раз вглядевшись в синее, распухшее лицо покойного, Александр вскрикнул и, потеряв сознание, упал на спину, сильно стукнувшись головой о паркет.
Когда слух об убийстве Павла дошел до Марии Федоровны, она выбежала из своих покоев, не владея собой от гнева и отчаяния, и явилась перед заговорщиками. Ее крики разносились по всем коридорам. Увидев гренадер, она несколько раз повторила им: «Итак, нет больше императора, он пал жертвой изменников. Теперь я – ваша императрица, я одна ваша законная государыня, защищайте меня, идите за мной!». Беннигсен и Пален с большим трудом увели Марию Федоровну в ее комнаты, но она снова пыталась выбежать в коридор, решив захватить власть и отомстить за убийство мужа. Однако часовые скрестили оружие, и императрица, рыдая, отошла от двери в глубь своих апартаментов.
Адам Чарторыйский писал: «Я никогда ничего не слышал о первом свидании матери и сына после совершенного преступления. Что говорили они друг другу? Какие могли они дать объяснения по поводу того, что произошло? Позже они поняли и оправдали друг друга, но в эти первые страшные минуты император Александр, уничтоженный угрызениями совести и отчаянием, казалось, был не в состоянии произнести ни одного слова или о чем бы то ни было думать. С другой стороны, императрица, его мать, была в исступлении от горя и злобы, лишавших ее всякого чувства меры и способности рассуждать.
Из членов императорской фамилии среди ужасного беспорядка и смятения, царивших в эту ночь во дворце, только одна молодая императрица, по словам всех, сохранила присутствие духа. Император Александр часто говорил об этом. Она не оставляла его всю ночь и отходила от него лишь на минуту, чтобы успокоить свекровь, удержать ее в ее комнатах. Она явилась тогда посредницей между мужем, свекровью и заговорщиками и старалась примирить одних и утешить других».
Александр, после того как очнулся от обморока, оказался близок к помешательству. Он плакал, ломал руки, обвиняя заговорщиков в обмане и предательстве. Себя же считал жертвой кровавого плутовства, низкого коварства, обернувшегося смертью любимого отца, которого он хотел всего лишь взять под опеку, поселив в Михайловском замке и предоставив ему для прогулок расположенный по соседству Летний сад.
Но его обманули. Отец был мертв. Содеянного поправить было нельзя, и рационализм в конце концов взял верх над эмоциями – холодный рассудок Александра победил горячее сердце.
Во втором часу ночи Александр вышел к преображенцам и семеновцам, все еще стоявшим в карауле, после короткого разговора сел в сани и уехал в Зимний дворец.
Первым вызвал он Дмитрия Прокофьевича Трощинского – одного из статс-секретарей Екатерины II. Крепко обняв его, Александр сказал: «Будь моим руководителем». И тут же поручил написать Манифест о своем вступлении на престол.
В Манифесте говорилось: «Судьбам Всевышнего угодно было прекратить жизнь любезного родителя нашего, Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апоплек-
сическим ударом в ночь с 11 на 12 марта». Далее в Манифесте обещалось управлять страной «по законам и по сердцу в Бозе почивающей Августейшей бабки нашей государыни императрицы Екатерины Великой».
Утром 12 марта в Зимнем дворце, а также во всех церквях, полках, присутственных местах, куда успел дойти Манифест, состоялись церемонии присяги новому императору.
Люди ликовали, но сам Александр был мрачен, говоря при случае, что царскую власть принимает как тяжкое бремя и будет нести как крест, ибо такую судьбу уготовило ему провидение самим фактом рождения. Между тем, среди забот о присяге и предстоящих похоронах отца Александр не забыл сразу же послать вслед корпусу Платова фельдъегеря, который должен был остановить и повернуть назад изнемогающее от холодов и бездорожья войско.
