Сами русские могли бы приписать объединяющие их узы влиянию христианства, поскольку они считали, что любовь между членами семьи и общественные обязанности предписаны религией. Однако, анализируя социальные связи, Щербатов использовал более неоднозначную концепцию добродетели: для него «добродетелью» была не только приверженность вере и Божьим законам, но также и образец воздержанной жизни Брута и Кассия. Щербатов считал, что добродетель и простота взаимно укрепляют друг друга: добродетель ведет к умеренности, но и умеренность способствует добродетели.
Однако в России XVIII века добродетель почти исчезла под натиском сластолюбия. Щербатов подробно перечислил пороки, которые начали распространяться в петровскую эпоху: от излишества в расточительных увеселениях до упадка семейной жизни. Однако, что более интересно, он предпринял оригинальную попытку объяснить механизмы распространения порчи нравов. Он утверждал, что Петр Великий «старался ввести и таковую людскость, сообщение и великолепие, в коем ему сперва Лефорт натвердил, а потом которое и сам он усмотрел» [Щербатов 2010б: 425]. Дальновидный Петр стремился «великолепием и роскошью подданных побудить торговлю, фабрики и ремеслы, быв уверен, что при жизни его излишнее великолепие и сластолюбие не утвердит престола своего при царском дворе» [Щербатов 2010б: 426]. Петр учредил придворные ассамблеи, гостями на которых были не только мужчины, но и женщины, одобрительно относился к пирам, которые регулярно устраивал его фаворит князь Меншиков. Эти начинания Петра имели непредвиденные последствия. Свободное общение мужчин и женщин в обществе привело к тому, что женщины, «до того не чувствующие свои красоты, начали силу ее познавать» [Щербатов 2010б: 425]. Ответственность за заключение брака стала постепенно переходить от родителей к самим будущим молодоженам. В конце концов, изменилась этика брака, который из освященного религией союза превратился в отношения, основанные на удовольствии. В царствование Елизаветы Петровны брак утратил свою святость, и появилась возможность «женам от мужей отходить» [Щербатов 2010б: 461]. Практика роскошных званых обедов распространилась из Петербурга в дворянские усадьбы, из-за чего приходили в разорение старые дворянские семьи. Другие семьи, вовлеченные в светскую круговерть, стали зависимы от царя и влиятельных придворных вроде Меншикова, «яко ко источникам богатства и награждений». Нравы при дворе переменились: вместо преданности верных подданных, любящих государя, теперь царила «привязанность рабов наемщиков, жертвующих все своим выгодам и обманывающих лестным усердием своего государя» [Щербатов 2010б: 429]. Против воли и вопреки своим ожиданиям Петр Великий вскоре оказался в окружении льстивых советников, которые не хотели говорить ему правду, боясь навлечь на себя его немилость.
По рассказу Щербатова, развращенные приближенные Петра доминировали в российской политике между его смертью в 1725 году и восшествием на престол Елизаветы Петровны в 1742 году. Вдова Петра Екатерина I, «упражняясь в повседневных пиршествах и роскошах, оставила всю власть правительства вельможам» [Щербатов 2010б: 435]. Князь Меншиков и князь Иван Долгорукий боролись из корыстных побуждений за власть, пока не попали в опалу. Особенно Щербатов осуждал Долгорукого, который в своей распущенности позволял себе сексуальное насилие. «Можно сказать, что честь женская не менее была в безопасности тогда в России, как от турков во взятом граде» [Щербатов 2010б: 441]. При Анне Ивановне Феофан Прокопович, Василий Татищев и Антиох Кантемир из-за своего честолюбия воспрепятствовали усилиям радетелей отечества по созданию основных законов и ограничению власти монарха [Щербатов 2010б: 442–443].
Таким образом, по мнению Щербатова, похвальное намерение Петра устроить общественную жизнь по европейскому образцу и способствовать торговле привело к разрушению семейных устоев и неуважению к женской чести, разорению древних русских родов, засилью бесчестья и корысти при дворе, расстройству замыслов по реформе правительства. Не случайно оказалось, что «правление императрицы Анны было строго, а иногда и тираническое» [Щербатов 2010б: 446]. Не случайно также, что при преемниках Анны – Елизавете, Петре III и Екатерине II – порча нравов распространилась шире, а тирания усилилась. Щербатов даже утверждал, что Екатерина II, «яко самолюбивая женщина, не токмо примерами своими, но и самым ободрением пороков является, желает их силу умножить. Она славолюбива и пышна, то любит лесть и подобострастие» [Щербатов 2010б: 469].
