"Пока вы работаете, мы с Борисом Абрамовичем чайку на кухне попьем", сказал Галич, улыбнувшись. Прошел час с небольшим, и мне показалось, что я выразил в портрете все, что хотел. У жены Галича, повторяю, было очень интеллигентное лицо, исполненное в то же время какой-то внутренней истерической отстраненности - она даже ни разу не улыбнулась, глядя на меня как в "глазок" телекамеры. Я позвал хозяииа, разрешил моей модели наконец посмотреть на законченный портрет (обычно до конца работы я никогда не показываю свои портреты). "Здорово", - вырвалось у Галича. "Всего за час с небольшим", - добавил Борис Абрамович. Собирая пастель и угольные карандаши, чувствуя усталость, как боксер после боя на ринге, я не вслушивался в тихий разговор Слуцкого с Галичем. Расслышал лишь громкий возглас моей модели: "Как, час поработал и сто рублей? Ничего себе!" Борис Абрамович, покраснев и чувствуя неловкость ситуации, сказал, ооращаясь к Галичу: .Но портрет-то хороший. Вам нравится. Он закончен". Чтобы прекратить начавшуюся перепалку, я сказал: "Раз вы считаете, что ста рублей мой портрет не стоит (тогда 100 рублей равнялись почти двум стипендиям студента), я его забираю! " Большие глаза супруги Галича налились яростью: "Ну уж нет, этот портрет из моего дома не выпущу - он мне очень нравится, а вот цена его не нравится. За час - 100 рублей! " - повторила она с возмущеннем. "Знаете, - обратился я к Галичу, как рассказывает Джорджо Вазари, одна флорентийская синьора выразила возмущение Рафаэлю, что он работал над ее портретом всего лишь час и потребовал, в отличие от меня, солидную сумму денег". "Ну и что было дальше? невозмутимо перебил меня Галич, похлопывая своими удобными домашними туфлями. "А дальше Рафаэль ответил, товарищ Галич, что прежде чем сделать так быстро и хорошо свой портрет, он работал долгие годы". "Но вы же, все простите, не Рафаэль", - взвизгнула жена Галича. "Зато вы флорентийская синьора, огрызнулся я. - Ладно. Из уважения к Борису Абрамовичу оставляю вам этот портрет на память". Я с трудом сдерживал обиду и возмущение.
На улице меня догнал возбужденный Слуцкий. "Признаться, я этого не ожидал от Галича. Ничего себе советский миллионер! Да и она тоже хороша. Но Саша сказал, что отдаст вам ваш гонорар". "Пусть подавится, сволочь сытая, я ему эти 100 рублей в морду брошу", - подвел я итог нашей встрече. А через неделю в нашем длинном коммунальном коридоре вечером раздался звонок, и я услышал грустный голос Бориса Абрамовича: "Илья, вы получили от Галича 100 рублей? Я ему ваш почтовый адрес дал". "Нет, не получил", - так же грустно ответил я. Через неделю мне снова позвонил Слуцкий, без обиияков спросил: "Получили?" Я промолчал. "Тогда надо плюнуть и забыть, - посоветовал Борис Абрамович. - это для меня, может, большее потрясение, чем для вас".
После этого нашего разговора мои отношения с Борисом Абрамовичем Слуцким постепенно угасли. Свой портрет, нарисованный мною в благодарность за его участие, Слуцкий не взял: "Без денег не могу принять вашу работу, а денег у меня, как и у вас, нету. Мне портрет нравится, но пусть он останется у вас на память о наших встречах". Портрет Б. А. Слуцкого по сей день находится у меня. Что же касается Галича, который превратился из советского писателя в диссидента, распевающего лагерные песни (хоть сам он, как известно, никогда не сидел), то я его никогда больше не видел. Эмигрировав и переменив вероисповедание и подданство, Галич вместе с другими лидерами так называемой "третьей волны" принял участие в моей бешеной травле, стараясь помешать моему растущему авторитету за границей. (Дома его и так добьют как антисоветчика!) В групповом клеветническом письме, состряпанном в Германии, утверждалось, что я бездарь, "рука Москвы" и агент КГБ. Галич подписал эту пакость. Вряд ли они ожидали, что я подам на них в суд и, более того, выиграю процесс, названный немецким журналом "Шпигель" феноменальным и беспрецедентным. Об этом процессе я расскажу позже. За границей, если не ошибаюсь, Галич "вступил" сначала в католичество; а потом уже и в православие. А. может быть, наоборот...
* * *
Итак, шли долгие месяцы безнадежного ожидания перемен, и мы с моим ангелом-храиителем Ниной пребывали в безысходном отчаянии: все, от кого зависела моя жизнь, были против меня, а те, кто интересовались моей личностью и кому нравились мои работы, ничем не могли помочь. Многие посещали "запрещенного" художника, хотели меня ободрить - спасибо им! Повторяю. если бы не случайные заказы на портреты, я умер бы с голода или, на радость моих врагов, должен был перестать быть художником - изменить профессию. Но вместе с тем один из тяжелейших периодов моей жизни был для меня, временем более глубокого познання России.
