Если Ельцин олицетворял «антинародный режим», то Хасбулатов желал играть роль народного защитника от «преступных реформ». Профессор-экономист, он, похоже, был обижен, что президент выбрал Гайдара: у них совершенно разные школы, разное видение экономического развития, реформ…» [там же]. Впоследствии появилось следующее интервью Хасбулатова [157]: «Я был сторонником сохранения в государственном секторе экономики нефти, газа, металлургической промышленности, военно-промышленного комплекса, трубопроводов, авиапредприятий и ряда других отраслей. И, конечно же, никогда не позволил бы примитивной кувалдой рыночной стихии разрушать сложнейший народнохозяйственный механизм». Абсолютно прав Руслан Имранович. Стратегически важные отрасли экономики должны были оставаться в руках государства, и прежде всего нефтяная. В такой чисто капиталистической стране, как Норвегия, вся нефтедобыча сосредоточена в руках государства и, несмотря на это, по уровню жизни населения Норвегия всегда на одном из первых мест в мире. Но азартные «завлабы» чересчур увлеклись. Они возвели идею невмешательства государства в экономику в абсолют. И это в то время, когда во всех передовых странах уже поняли, что такая политика ведет только к хаосу и кризисам. Мнение Хасбулатова скрывалось, угодливая пресса тоже его не публиковала. Мало того, все СМИ представляли в то время Хасбулатова и возглавляемый им Верховный Совет как реставраторов социализма. Ельцин полагался только на свое правительство, а отношения с Хасбулатовым перешли в сугубо официальное русло.
Ельцин избегал бесед с Хасбулатовым один на один. Он понимал, что тот грамотнее его и в логических рассуждениях всегда будет ему проигрывать. В свою очередь Хасбулатову и депутатам казалось естественным приструнить президента, ибо в конституции было записано, что съезд народных депутатов может принять к рассмотрению любой вопрос. К тому же Хасбулатов пробивал пакет поправок к конституции, уравнивающих его с президентом. «…Руслан Имранович гениально манипулировал Верховным Советом. Он чувствовал зал, знал, когда поставить вопрос на голосование, когда провести голосование, когда свернуть дискуссию, знал, как зажечь депутатов и как их успокоить» [46, стр. 177].
Под давлением депутатов Ельцин в конце концов вынужден был в конце 1992 года отправить в отставку правительство Гайдара. На его место был избран «твердый хозяйственник» В. Черномырдин. И на этом кончилась маниловщина[5] «завлабов». Осталась лишь вторая стадия приватизации в могучих руках А. Чубайса. Первыми словами нового премьера были: «Как Мамай проехал». Так он охарактеризовал состояние доставшегося ему хозяйства страны. Сразу перед депутатами он провозгласил, что он за рынок, но без базара. Но базар уже обрел такую инерцию, что остановить его никто оказался не в силах.
Вотчиной Черномырдина был «Газпром» — бывшее Министерство газовой промышленности. Акционирование Газпрома прошло, увы, не по Чубайсу. Аукционы были закрытыми, и в результате большие пакеты акций оказались приобретенными фирмами, тесно связанными с Газпромом. «Благодаря Черномырдину Газпром превратился в настоящую империю, которую государство практически не контролировало. Черномырдин добился постановления правительства, которое оставляло Газпрому сорок пять процентов валютной выручки при исполнении экспортных поставок… Газовый гигант десять лет возглавляли люди Черномырдина во главе с его бывшим заместителем Рэмом Вяхиревым. Завидные должности получили в Газпроме их дети и ближайшие родственники» [46, стр. 173, 174].
В правительство Черномырдина вошли такие консерваторы, как Сосковец и Лобов. О.Лобов даже в качестве вице-премьера возглавил Минэкономики. Направление деятельности этого министерства отражено было в статье М.Бергера «Министерство экономики претендует на роль Госплана…» [147]: «Под его руководством (Лобова. — К. X.) было принято решение о подготовке проектов законодательных и нормативных актов об улучшении управляемости развитием народного хозяйства и усилении координирующей роли Минэкономики в системе экономических органов федеральной исполнительной власти». Лихо закручено. Но на деле получилось — ни рынка, ни плана. Мера оказалась явно запоздалой. Не было уже той номенклатурной связки, которая могла поддерживать плановое хозяйство, лишенное привычного инструмента. А раз так, то эксперимент продолжал катиться по воле волн.
