Сестра посмотрела на него пристально. Григорий не был похож на чекиста или осведомителя. Обыкновенный раненый, только необыкновенно любознательный.
— Не знаю, — замялась сестра. — Бургомистра вообще не знаю, а два полицейских с нашей улицы были самые обыкновенные. Почему-то их не успели мобилизовать до прихода немцев.
— Были случаи насилий?
— Один. Слышала только об одном.
— А как держали себя немецкие солдаты на улице?
Некрасивое, в веснушках лицо сестры покрылось румянцем.
— Один раз немецкий офицер спросил, куда можно пойти к девочкам. Они ведь открыли в Калуге публичный дом! — на этот раз в голосе слышалось настоящее возмущение.
Интересно, как бы реагировали на подобный вопрос две фельдшерицы из санбата? — подумал Григорий.
Сестра вздохнула:
— Плохо вот что: медикаментов у нас нет, белья, кроватей. Тяжело, наверное, на полу лежать?
— На снегу хуже…
Григорий докурил и пошел на сено. Миша лежал рядом, успокоенный и повеселевший. Когда Григорий улегся, не без труда действуя одной рукой, Миша тихо заговорил:
— Вчера прибыло много новых раненых, и опять из-под той же деревни. Немцы за зиму всю нашу пехоту уничтожат!
Григорий ничего не ответил.
— Не веришь? — Миша с укором посмотрел на Григория. — Вот увидишь, до лета немцы простоят, а потом такого дадут!
Григорий знал, что в среде солдат была широко распространена уверенность, что немцы сплоховали только временно из-за непривычного для них мороза. Бессмысленная мясорубка, в которую вылилось советское контрнаступление, только укрепляла их в этой уверенности. Григорий лег удобнее и стал думать. Миша тоже затих. В палате вообще было тихо: раненые не стонали и не жаловались. Григорий с удивлением вспомнил, какое ужасное впечатление производила на него та же молодежь в Гороховецком лагере. Сначала они были похожи на банду уголовников, потом неожиданно превратились в солдат — после того, как получили военную форму и заиграл оркестр, — а теперь оказалось, что среди них много совсем хороших ребят, вроде Миши. Обычный советский закон, — думал Григорий, — все порядочное прячется, отходит на второй план, а дрянь всплывает на поверхность. Однако, как быть с переходом?… Второй раз судьба отбрасывала Григория с самой линии фронта в тыл. Теперь повезут вглубь России, месяца через два поправлюсь, на фронт попаду в самую распутицу — тоже плохо. Эх, повезли бы на лечение в Москву! Тем более, что немцы от нее отходят.
Через несколько дней комиссар госпиталя объявил, что железная дорога между Тулой и Калугой почти восстановлена и те раненые, которые способны сами двигаться, могут идти в эшелон, но должны помнить, что один из железнодорожных мостов разбит, предстоит пересадка и переход по льду через реку.
— Поможешь мне идти? — попросил Миша.
Нога у него оказалась простреленной навылет, а кость незатронутой. При помощи двух костылей Миша уже хорошо передвигался по госпиталю.
— Помогу, — успокоил его Григорий.
Раненые волновались, всем хотелось поскорее попасть в тыл. У многих теплилась надежда увидеть родных и побывать дома.
Эшелон состоял из товарных вагонов-теплушек с железными печками. В вагонах были двойные нары без тюфяков и даже без сена. Единственная разница, по сравнению с перевозкой боевых частей, состояла в том, что вместо сорока человек в теплушку грузили двадцать восемь. Григорий и санитар с трудом втащили Мишу в вагон. Из-за Мишиной ноги пришлось лечь на нижние нары. Поезд тронулся. Короткие двухосные вагоны сильно трясло, раненых било о голые доски и сбивало повязки. У всех началось кровотечение, некоторые потеряли сознание. У санитара не было достаточного количества бинтов да и перевязывать на ходу было трудно. Миша, едва оправившийся в госпитале, стал снова слабеть. Вшей становилось все больше и больше. Григорий нашел нескольких насекомых какой-то странной формы, громадных и жирных. Очевидно, вагоны не были продезинфицированы. Поезд шел медленно, застревая на полустанках. Когда доехали до разрушенного моста, ослабевшие от тряски раненые не могли идти. Комиссар эшелона достал в соседней деревне несколько подвод и особенно слабых стали возить на лошадях. Печи в вагонах перестали топить, двери открыли и стало очень холодно. Григорий с Мишей решили идти сами и после часа мучений выбрались на противоположную сторону реки.
— Зато в Туле попадем в настоящий госпиталь, — подбадривал Григорий приунывшего Мишу.
— Я воронежский! — жаловался Миша, — едва ли повезут туда.
Дома у Миши осталась только мать, работавшая в колхозе. Отец умер, второй брат был тоже на фронте.
Теплушки нового эшелона ничем не отличались от прежних. Когда через сутки поезд, наконец, подходил к Туле, Григорий чувствовал, что дальше он переезда не выдержал бы: рука невыносимо болела, спать он не мог от тряски, сидеть на нарах было неудобно, к тому же раненых за все время накормили один раз, дав кофе и хлеба с маслом. Скорее бы в настоящий госпиталь! мечтал Григорий, — вымыться бы, лечь в постель!
