Леночка чувствовала всем существом, что Григорий несчастлив и думала, что это происходит главным образом из-за Кати, в чем, конечно, и не ошибалась. Кроме того, она была подавлена видом Григория: не даром она сразу не узнала в солдате с провалившимися глазами и выдающимися Костями скул своего брата. Особенно поразила ее седина на давно небритых щеках Григория.
Так прошли молча брат и сестра по широкой площади, сели на трамвай, приехали и очутились в нетопленной квартире. Дорогой Леночка успела только расспросить о подробностях ранения, а Григорий, все время боявшийся, что сестру отдадут под суд в случае опоздания на службу, узнал, что закон 1940 года об опозданиях не отменен, но фактически перестал применяться и поэтому Леночка не боится опоздать.
Войдя в переднюю и убедившись, что все жильцы на работе и квартира пуста, Григорий попросил у Леночки бутылку керосина, снял всю фронтовую одежду, дрожа от холода вымазался керосином и пошел в ванну отмываться. Мыться пришлось водой, нагретой на примусе в той же ванне, отчего воздух немного согрелся. Не переставая плакать, Леночка свернула обовшивленные вещи в шинель и вынесла в дровяной сарай. Кое-как вымывшись и окончательно замерзнув, Григорий надел отцовскую шубу, оказавшуюся в Леночкином сундуке, и только после этого разрешил себе войти в комнату сестры и лечь. Как он и предполагал, есть у Леночки было почти нечего, Правда, она раздобыла где-то сахару и кусок селедки, но было видно, что это всё, что есть в доме.
— Иди теперь на работу, — мрачно сказал Григорий, — а я посплю. Вечером надо сообразить, в каком госпитале сумеем найти знакомых врачей. Надо задержаться подольше в Москве, а ты со службы сообщи, что я здесь.
На другой день Григорий в фронтовой военной форме подходил к одному из московских госпиталей. Леночка поддерживала его и снова плакала. Шли молча. Григорию было мучительно вспоминать обо всем виденном за эти сутки: голод, холод, горе и только. Вечером приходила Оля, жена Павла Истомина. Павел опять, как после лагеря, опередил Григория. Тогда Павел сумел пробраться в Москву, а Григорий застрял на строительстве под столицей. Теперь Павел, по всем данным, был уже у немцев, а Григорий вернулся раненый и должен был начинать все мучения заново. Оля глотала слезы, когда рассказывала о бегстве Павла, о том, с каким трудом он пробрался через Москву в Истру, и спрятался на даче у случайного знакомого. Истра была взята немцами и отбита красными. След Павла исчез. Вырвался-таки! — думал Григорий с завистью. Оля принесла Григорию маленький кусочек масла и фунт хлеба и по тому, как Леночка приняла этот подарок, Григорий понял, что Оля отдала последнее.
После ухода Оли брат и сестра легли спать подавленные. Ночь эту Григорий перенес мучительно.
Штукатурка в углу облупилась, по потолку змеились черные трещины, поверх трещин расползалось пятно, похожее на кровоподтек. От синей лампочки вся комната казалась окутанной густым лилово-мертвенным туманом, напоминавшим свет луны. Неприятнее всего были черные трещины. Григорию иногда казалось, что они охватывают и давят его мозг стальной паутиной, а концы их впиваются в раненую руку. Это из-за нее Григорий не спал и был в полузабытьи. Боль приходила волнами, пульсировала в такт ударам сердца и все время нарастала — медленно, медленно выползала из лиловой полутемноты и росла. Ночью во время бессонницы часто чувствуешь себя больным… все это не так страшно… а заражение крови?
Леночка на полу стонала и что-то невнятно бормотала. Наверное мерзнет — отдала мне все одеяла… Я ее успокоил, что с рукой у меня все в порядке. А если вши из-под гипса расползутся по дивану, как она их потом выведет? Зачем я к ней приехал, только одно мученье! Да, я твердо решил не думать, не ослаблять себя. Вон та большая черная трещина пересекается с другой меньшей, а мозг тоже состоит из извилин и может треснуть! Трещины черные, как пропасти, в них не надо заглядывать, не надо думать. Я не Гамлет, я должен действовать, я уже давно все продумал и решил. Не моя вина, что судьба опять отбросила меня от цели. Я открыл калитку и вошел, я думал, она посмотрит в окно, почувствует, что я вернулся. Я стучал в дверь и надежды было всё меньше и меньше. Я тогда тоже не хотел думать, но ждать было трудно, очень трудно и я стучал сильнее и сильнее, А открыла хозяйка.,, потом я опять не думал, только слушал. А лицо у старухи было в морщинах, в черных трещинах, как этот потолок, в маленьких глазках я видел страх. Пропала! Арестовали! Хозяйка боялась, что придут немцы и я смогу мстить… Самое страшное, это пустая комната; комната без человека похожа на труп. Я никогда не думал, что так ее люблю. На канале было полурабство-полусвобода, мы привыкли понимать друг друга. Она с молодых лет ничего другого не видела: отец отсидел десять лет, освободился и не мог нигде работать, кроме канала.
