Допустим, у нас есть базовый консенсус, что «демократия — это хорошо», и он предполагает определенную телеологию, телеологический взгляд на историю. Это верно, но в условиях демократического общества. Дальше я могу как-то отличаться, я могу выражать взгляды, отличные от взглядов большинства. Ведь демократия в том числе и про то, как это меньшинство может выживать, функционировать и заявлять о себе. Правильно?
Может быть, наша проблема заключается в том, что, когда я говорю о «суверенной демократии» в кавычках, я понимаю, что это не имеет никакого отношения к утверждению демократических ценностей в обществе. Понимаете, если бы в учебнике было написано, что мы стремимся построить демократическое общество и это наша ценность, это национальный консенсус, то ради Бога. Потому что это открывает богатое пространство для интерпретации — дальше мы можем обсуждать формы демократии, парламентаризма и что-нибудь еще.
Когда нам говорят, что у нас «суверенная демократия», то в чем здесь суть? Нам говорят: да, наш режим не похож на те, что называются просто демократическими, но вот такая у нас демократия. Поэтому у нас демократия есть, и вот это самое страшное. Ведь если бы лидеры нашего государства говорили, что демократию в сегодняшней ситуации построить невозможно, в том числе и потому, о чем Вы говорили, т. е. потому, что общество фрагментированное, народ деидеологизированный, всем на все наплевать и так далее, это было бы не только честнее, но и плодотворнее.
У нас — авторитаризм. Он такой мягкий, симпатичный по сравнению с многими другими видами авторитаризма. Слава Богу, не диктатура, не тирания. В этом много разумного, потому что авторитарных режимов может быть масса. Почему было бы плодотворно это признать? Потому что, заявив такую позицию, человек уже может сказать: «Мы бы хотели, чтобы была демократия. Поэтому давайте ее вместе делать. У нас такие-то намерения, мы вам вот это предлагаем». Тогда возникает диалог людей, которые могут друг другу доверять. Потому что самое короткое определение, что такое демократия,— это «взаимообязывающий и безопасный диалог между властью и обществом».
Если ко мне выходит человек и говорит: «Ребята, у нас уже есть демократия», о чем нам разговаривать? У нас нет почвы для диалога. Мне не о чем с ним поговорить всерьез. Если он скажет: «Да, у нас авторитарный режим, так давайте рассуждать, как отсюда двигаться к демократии». Вот, уже приятная повестка дня, интересная, плодотворная. Понимаете?
Поэтому, если в учебнике будет написано, что демократия — это та ценность, которую мы стремимся утвердить в обществе, да, это будет идеологическая доктринация. К примеру, какой-нибудь человек скажет, что он за абсолютную монархию, она ему больше подходит, он обидится на этот учебник. Но тут можно будет сказать, наверное, с некоторой долей лукавства, что, в принципе, европейский демократический консенсус существует. В Европу хотите — вот Вы про Европу говорили, давайте будем принимать тот базовый политический консенсус, который там существует.
Мне представляется, что консенсус по поводу того, кто такой Сталин, нам не нужен, такой глобальный консенсус. А если консенсус по таким базовым вещам устанавливается, то он устанавливается путем государственных решений. Может быть, Вы не заметили, но одно такое важное государственное решение недавно состоялось. Внук Сталина Джугашвили подал иск к «Новой газете» за то, что они обозвали Сталина преступником. Суд этот иск отклонил. Господа, это первый раз, когда на судебном уровне в нашей стране зафиксировано понятие, что Сталин — преступник. Пусть косвенно. Если Вы посмотрите на законодательную базу, то есть только одна фраза в преамбуле закона о реабилитации репрессированных, которую можно счесть характеристикой сталинской политики как преступной. И все!
Если мы хотим каких-то базовых характеристик, они достигаются путем государственных решений: судебных, законодательных и т. д. А почему Сталин что-то делал, как это объяснить, называется это тоталитаризмом или не называется, это никак не должно регулироваться законодательно. У нас есть подписи Сталина под длинными списками внесудебных расстрелов. Все! Этого достаточно, это преступление по любым нормам, в том числе и по тем законам советским, которые тогда были.
