Вечеромъ, въ день полученія этой телеграммы, Борисъ пришелъ въ нашу избу, мы продискуссировали еще разъ вопросъ о возможномъ завтрашнемъ побѣгѣ, не пришли ни къ какому соглашенію и легли спать. Ночью Борисъ попросилъ у меня кружку воды. Я подалъ воду и пощупалъ пульсъ. Пульсъ у Бориса былъ подъ сто двадцать: это былъ припадокъ его старинной маляріи — вещь, которая въ Россіи сейчасъ чрезвычайно распространена. Проектъ завтрашняго побѣга былъ ликвидированъ автоматически. Слѣдовательно, оставалось только изворачиваться.
Мнѣ было очень непріятно обращаться съ этимъ дѣломъ къ Надеждѣ Константиновнѣ: женщина переживала трагедію почище нашей. Но я попробовалъ: ничего не вышло. Надежда Константиновна посмотрѣла на меня пустыми глазами и махнула рукой: "ахъ, теперь мнѣ все безразлично"... У меня не хватило духу настаивать.
15-го марта вечеромъ мнѣ позвонили изъ ликвидкома и сообщили, что я откомандировываюсь обратно въ ББК. Я пришелъ въ ликвидкомъ. Оказалось, что на насъ двоихъ — меня и Юру — пришло требованіе изъ Медгоры въ числѣ еще восьми человѣкъ интеллигентнаго живого инвентаря, который ББК забиралъ себѣ.
Отправка — завтра въ 6 часовъ утра. Сдѣлать уже ничего было нельзя. Сейчасъ я думаю, что болѣзнь Бориса была везеньемъ. Сейчасъ, послѣ опыта шестнадцати сутокъ ходьбы черезъ карельскую тайгу, я уже знаю, что зимой мы бы не прошли. Тогда — я этого еще не зналъ. Болѣзнь Бориса была снова какъ какой-то рокъ, какъ ударъ, котораго мы не могли ни предусмотрѣть, ни предотвратить. Но списки были уже готовы, конвой уже ждалъ насъ, и оставалось только одно: идти по теченію событій... Утромъ мы сурово и почти молча попрощались съ Борисомъ. Коротко и твердо условились о томъ, что гдѣ бы мы ни были — 28-го іюля утромъ мы бѣжимъ... Больше объ этомъ ничего не было сказано. Перекинулись нѣсколькими незначительными фразами. Кто-то изъ насъ попытался было даже дѣланно пошутить — но ничего не вышло. Борисъ съ трудомъ поднялся съ наръ, проводилъ до дверей и на прощаніе сунулъ мнѣ въ руку какую-то бумажку: "послѣ прочтешь"... Я зашагалъ, не оглядываясь: зачѣмъ оглядываться?..
Итакъ, еще одно "послѣднее прощаніе"... Оно было не первымъ. Но сейчасъ — какіе шансы, что намъ удастся бѣжать всѣмъ тремъ? Въ подавленности и боли этихъ минутъ мнѣ казалось, что шансовъ — никакихъ, или почти никакихъ... Мы шли по еще темнымъ улицамъ Подпорожья, и въ памяти упорно вставали наши предыдущія "послѣднія" прощанія: въ ленинградскомъ ГПУ полгода тому назадъ, на Николаевскомъ вокзалѣ въ Москвѣ, въ ноябрѣ 1926 года, когда Бориса за его скаутскіе грѣхи отправляли на пять лѣтъ въ Соловки...
___
Помню: уже съ утра, холоднаго и дождливаго, на Николаевскомъ вокзалѣ собралась толпа мужчинъ и женщинъ, друзей и родныхъ тѣхъ, которыхъ сегодня должны были пересаживать съ "чернаго ворона" Лубянки въ арестантскій поѣздъ на Соловки. Вмѣстѣ со мною была жена брата, Ирина, и былъ его первенецъ, котораго Борисъ еще не видалъ: семейное счастье Бориса длилось всего пять мѣсяцевъ.
Никто изъ насъ не зналъ, ни когда привезутъ заключенныхъ, ни гдѣ ихъ будутъ перегружать. Въ тѣ добрыя, старыя времена, когда ГПУ-скій терроръ еще не охватывалъ милліоновъ, какъ онъ охватываетъ ихъ сейчасъ — погрузочныя операціи еще не были индустріализированы. ГПУ еще не имѣло своихъ погрузочныхъ платформъ, какія оно имѣетъ сейчасъ. Возникали и исчезали слухи. Толпа провожающихъ металась по путямъ, платформамъ и тупичкамъ. Блѣдныя, безмѣрно усталыя женщины — кто съ узелкомъ, кто съ ребенкомъ на рукахъ — то бѣжали куда-то къ посту второй версты, то разочарованно и безсильно плелись обратно. Потомъ — новый слухъ, и толпа, точно въ паникѣ, опять устремляется куда-то на вокзальные задворки. Даже я усталъ отъ этихъ путешествій по стрѣлкамъ и по лужамъ, закутанный въ одѣяло ребенокъ оттягивалъ даже мои онѣмѣвшія руки, но эти женщины, казалось, не испытывали усталости: ихъ вела любовь.
Такъ промотались мы цѣлый день. Наконецъ, поздно вечеромъ, часовъ около 11-ти, кто-то прибѣжалъ и крикнулъ: "везутъ". Всѣ бросились къ тупичку, на который уже подали арестантскіе вагоны. Тогда — это были только вагоны, настоящіе, классные, хотя и съ рѣшетками, но только вагоны, а не безконечные телячьи составы, какъ сейчасъ. Первый "воронъ", молодцевато описавъ кругъ, повернулся задомъ къ вагонамъ, конвой выстроился двойной цѣпью, дверцы "ворона" раскрылись, и изъ него въ вагоны потянулась процессы страшныхъ людей — людей, изжеванныхъ голодомъ и ужасомъ, тоской за близкихъ и перспективами Соловковъ — острова смерти. Шли какіе-то люди въ священническихъ рясахъ и люди въ военной формѣ, люди въ очкахъ и безъ очковъ, съ бородами и безусые. Въ неровномъ свѣтѣ раскачиваемыхъ вѣтромъ фонарей, сквозь пелену дождя мелькали неизвѣстныя мнѣ лица, шедшія, вѣроятнѣе всего, на тотъ свѣтъ... И вотъ:
