Полусогнувшись, изъ дверцы "ворона" выходитъ Борисъ. Въ рукахъ — мѣшокъ съ нашей послѣдней передачей, вещи и провіантъ. Лицо стало блѣднымъ, какъ бумага, — пять мѣсяцевъ одиночки безъ прогулокъ, свиданій и книгъ. Но плечи — такъ же массивны, какъ и раньше. Онъ выпрямляется и своими близорукими глазами ищетъ въ толпѣ меня и Ирину. Я кричу:
— Cheer up, Bobby!
Борисъ что-то отвѣчаетъ, но его голоса не слышно: не я одинъ бросаю такой, можетъ быть, прощальный крикъ. Борисъ выпрямляется, на его лицѣ бодрость, которую онъ хочетъ внушить намъ, онъ подымаетъ руку, но думаю, онъ насъ не видитъ: темно и далеко. Черезъ нѣсколько секундъ его могучая фигура исчезаетъ въ рамкѣ вагонной двери. Сердце сжимается ненавистью и болью... Но, о Господи...
Идутъ еще и еще. Вотъ какія-то дѣвушки въ косыночкахъ, въ ситцевыхъ юбчонкахъ — безъ пальто, безъ одѣялъ, безо всякихъ вещей. Какой-то юноша лѣтъ 17-ти, въ однихъ только трусикахъ и въ тюремныхъ "котахъ". Голова и туловище закутаны какимъ-то насквозь продырявленнымъ одѣяломъ. Еще юноша, почти мальчикъ, въ стоптанныхъ "тапочкахъ", въ безрукавкѣ и безъ ничего больше... И этихъ дѣтей въ такомъ видѣ шлютъ въ Соловки!.. Что они, шестнадцатилѣтнія, сдѣлали, чтобы ихъ обрекать на медленную и мучительную смерть? Какіе шансы у нихъ вырваться живыми изъ Соловецкаго ада?..
Личную боль перехлестываетъ что-то большее. Ну, что Борисъ? Съ его физической силой и жизненнымъ опытомъ, съ моей финансовой и прочей поддержкой съ воли — а у меня есть чѣмъ поддержать, и пока у меня есть кусокъ хлѣба — онъ будетъ и у Бориса — Борисъ, можетъ быть, пройдетъ черезъ адъ, но у него есть шансы и пройти и выйти. Какіе шансы у этихъ дѣтей? Откуда они? Что сталось съ ихъ родителями? Почему они здѣсь, полуголыя, безъ вещей, безъ продовольствія? Гдѣ отецъ вотъ этой 15-16-лѣтней дѣвочки, которая ослабѣвшими ногами пытается переступать съ камня на камень, чтобы не промочить своихъ изодранныхъ полотняныхъ туфелекъ? У нея въ рукахъ — ни одной тряпочки, а въ лицѣ — ни кровинки. Кто ея отецъ? Контръ-революціонеръ ли, уже "ликвидированный, какъ классъ", священникъ ли, уже таскающій бревна въ ледяной водѣ Бѣлаго моря, меньшевикъ ли, замѣшанный въ шпіонажѣ и ликвидирующій свою революціонную вѣру въ камерѣ какого-нибудь страшнаго суздальскаго изолятора?
Но процессія уже закончилась. "Вороны" ушли. У вагоновъ стоитъ караулъ. Вагоновъ не такъ и много: всего пять штукъ. Я тогда еще не зналъ, что въ 1933 году будутъ слать не вагонами, а поѣздами...
Публика расходится, мы съ Ириной еще остаемся. Ирина хочетъ продемонстрировать Борису своего потомка, я хочу передать еще кое-какія вещи и деньги. Въ дипломатическія переговоры съ караульнымъ начальникомъ вступаетъ Ирина съ потомкомъ на рукахъ. Я остаюсь на заднемъ планѣ. Молодая мать съ двумя длинными косами и съ малюткой, конечно, подѣйствуетъ гораздо сильнѣе, чѣмъ вся моя совѣтская опытность.
Начальникъ конвоя, звеня шашкой, спускается со ступенекъ вагона. "Не полагается, да ужъ разъ такое дѣло"... Беретъ на руки свертокъ съ первенцемъ: "ишь ты, какой онъ... У меня тоже малецъ вродѣ этого есть, только постарше... ну, не ори, не ори, не съѣмъ... сейчасъ папашѣ тебя покажемъ".
Начальникъ конвоя со сверткомъ въ рукахъ исчезаетъ въ вагонѣ. Намъ удается передать Борису все, что нужно было передать...
И все это — уже въ прошломъ... Сейчасъ снова боль, и тоска, и тревога... Но сколько разъ былъ послѣдній разъ, который не оказывался послѣднимъ... Можетъ быть, и сейчасъ вывезетъ.
___
Отъ Подпорожья мы подъ небольшимъ конвоемъ идемъ къ станціи. Начальникъ конвоя — развеселый и забубеннаго вида паренекъ, лѣтъ двадцати, заключенный, попавшій сюда на пять лѣтъ за какое-то убійство, связанное съ превышеніемъ власти. Пареньку очень весело идти по освѣщенному яркимъ солнцемъ и уже подтаивающему снѣгу, онъ болтаетъ, поетъ, то начинаетъ разсказывать какія-то весьма путанныя исторіи изъ своей милицейской и конвойной практики, то снова заводитъ высокимъ голоскомъ:
и даже пытается разсѣять мое настроеніе. Какъ это ни глупо, но это ему удается.
На станціи онъ для насъ восьмерыхъ выгоняетъ полвагона пассажировъ.
— Нужно, чтобы нашимъ арестантикамъ мѣсто было. Тѣ, сволочи, кажинный день въ своихъ постеляхъ дрыхаютъ, надо и намъ буржуями проѣхаться.
Поѣхали. Я вытаскиваю письмо Бориса, прочитываю его и выхожу на площадку вагона, чтобы никто не видѣлъ моего лица. Холодный вѣтеръ сквозь разбитое окно нѣсколько успокаиваетъ душу. Минутъ черезъ десять на площадку осторожненько входитъ начальникъ конвоя.
— И чего это вы себя грызете? Нашему брату жить надо такъ: день прожилъ, поллитровку выдулъ, бабу тиснулъ — ну, и давай. Господи, до другого дня... Тутъ главное — ни объ чемъ не думать. Не думай — вотъ тебѣ и весь сказъ.
У начальника конвоя оказалась болѣе глубокая философія, чѣмъ я ожидалъ...
Вечерѣетъ.
