Управленiе ББК имeло прекрасную библiотеку -- исключительно для администрацiи и для заключенныхъ перваго лагпункта. Библiотека была значительно лучше крупнeйшихъ профсоюзныхъ библiотекъ Москвы: во-первыхъ, книгъ тамъ не растаскивали, во-вторыхъ, книгъ отсюда не изымали, и тамъ были изданiя, которыя по Москвe ходятъ только подпольно -- вродe Сельвинскаго -и, наконецъ, библiотека очень хорошо снабжалась иностранной технической литературой и журналами, изъ которыхъ кое-что можно было почерпнуть изъ заграничной жизни вообще. Я попросилъ мнe выписать изъ Лондона Лонгфелло...
Для того, чтобы московскiй профессоръ могъ выписать изъ заграницы необходимый ему научный трудъ, ему нужно пройти черезъ пятьдесятъ пять мытарствъ и съ очень невеликими шансами на успeхъ: нeтъ валюты. Здeсь же -ГПУ. Деньги -- ГПУ-скiя. Распорядитель этимъ деньгамъ -- Успенскiй. У меня съ Успенскимъ -- блатъ.
Итакъ, лежу и читаю Лонгфелло. Юра околачивается гдe-то въ водe, въ полуверстe отъ берега. Слышу голосъ Успенскаго:
-- Просвeщаетесь?
Переворачиваюсь на бокъ. Стоитъ Успенскiй, одeтый, какъ всегда, по лагерному: грязноватые красноармейскiе штаны, разстегнутый воротъ рубахи: "Ну, и жара"...
-- А вы раздeвайтесь.
Успенскiй сeлъ, стянулъ съ себя сапоги и все прочее. Два его тeлохранителя шатались по берегу и дeлали видъ, что они тутъ не при чемъ. Успенскiй похлопалъ себя по впалому животу и сказалъ:
-- Худeю, чортъ его дери...
Я посовeтовалъ ему мертвый часъ послe обeда.
-- Какой тутъ къ чорту мертвый часъ -- передохнуть и то некогда!.. А вы и англiйскiй знаете?
-- Знаю.
-- Вотъ буржуй.
-- Не безъ того...
-- Ну, и жара...
Юра пересталъ околачиваться и плылъ къ берегу классическимъ кроулемъ -онъ этимъ кроулемъ покрывалъ стометровку приблизительно въ рекордное для Россiи время. Успенскiй приподнялся:
-- Ну, и плыветъ же, сукинъ сынъ... Кто это?
-- А это мой сынъ.
-- Ага. А вашего брата я въ Соловкахъ зналъ -- ну и медвeдь...
Юра съ полнаго хода схватился за край мостика и съ этакой спортивной элегантностью вскочилъ наверхъ. Съ копны его {366} волосъ текла вода, и вообще безъ очковъ онъ видeлъ не очень много.
-- Плаваете вы, такъ сказать, большевицкими темпами, -- сказалъ Успенскiй.
Юра покосился на неизвeстное ему голое тeло.
-- Да, такъ сказать, спецiализацiя...
-- Это приблизительно скорость всесоюзнаго рекорда, -- пояснилъ я.
-- Всерьезъ?
-- Сами видали.
-- А вы въ спартакiадe участвуете? -- спросилъ Успенскiй Юру.
-- Коронный номеръ, -- нeсколько невпопадъ отвeтилъ я.
-- Короннымъ номеромъ будетъ профессоръ X., -- сказалъ Юра.
Успенскiй недовольно покосился на меня -- какъ это я не умeю держать языка за зубами.
-- Юра абсолютно въ курсe дeла. Мой ближайшiй помъ. А въ Москвe онъ работалъ въ кино помощникомъ режиссера Ромма. Будетъ организовывать кинооформленiе спартакiады.
-- Такъ васъ зовутъ Юрой? Ну что-жъ, давайте познакомимся. Моя фамилiя Успенскiй.
-- Очень прiятно, -- осклабился Юра. -- Я знаю, вы начальникъ лагеря, я о васъ много слышалъ.
-- Что вы говорите? -- иронически удивился Успенскiй.
Юра выжалъ свои волосы, надeлъ очки и усeлся рядомъ въ позe, указывавшей на полную непринужденность.
-- Вы, вeроятно, знаете, что я учусь въ техникумe?
-- Н-да... знаю, -- столь же иронически сказалъ Успенскiй.
-- Техникумъ, конечно, халтурный. Тамъ, вы знаете, одни урки сидятъ. Очень романтическiй народъ. Въ общемъ тамъ по вашему адресу написаны цeлыя баллады. То-есть не записаны, а такъ, сочинены. Записываю ихъ я.
-- Вы говорите, цeлыя баллады?
-- И баллады, и поэмы, и частушки -- все, что хотите.
-- Очень интересно, -- сказалъ Успенскiй. -- Такъ они у васъ записаны? Можете вы ихъ мнe прочесть?
-- Могу. Только они у меня въ баракe.
-- И на какого чорта вы живете въ баракe? -- повернулся ко мнe Успенскiй, -- я же предлагалъ вамъ перебраться въ общежитiе Вохра.
Общежитiе Вохра меня ни въ какой степени не устраивало.
-- Я думаю на Вичку перебраться.
-- А вы наизусть ничего изъ этихъ балладъ не помните?
Юра кое-что продекламировалъ: частушки -- почти непереводимыя на обычный русскiй языкъ и непечатныя абсолютно.
-- Да, способные тамъ люди есть, -- сказалъ Успенскiй. -- А поразстрeливать придется почти всeхъ, ничего не подeлаешь.
Отъ разговора о разстрeлахъ я предпочелъ уклониться. {367}
-- Вы говорили, что знали моего брата въ Соловкахъ. Вы и тамъ служили?
-- Да, примeрно такъ же, какъ служите теперь вы.
-- Были заключеннымъ? -- изумился я.
-- Да, на десять лeтъ. И какъ видите -- ничего. Можете мнe повeрить, лeтъ черезъ пять и вы карьеру сдeлаете.
Я собрался было отвeтить, какъ въ свое время отвeтилъ Якименкe: меня-де и московская карьера не интересовала, а о лагерной и говорить ничего. Но сообразилъ, что это было бы неумeстно.
-- Эй, Грищукъ, -- вдругъ заоралъ Успенскiй.
Одинъ изъ тeлохранителей вбeжалъ на мостикъ.
-- Окрошку со льдомъ, порцiй пять. Коньяку со льдомъ -- литръ. Три стопки. Живо.
-- Я не пью, -- сказалъ Юра.
-- Ну, и не надо. Вы еще маленькiй, вамъ еще сладенькаго. Шоколаду хотите?
-- Хочу.
