Мая 30 (-го), прежде нежели мне отъехать, заставил я ворожить одну славную в тунгусах шаманку, которая в здешнем месте у своей родни гостила. Как скоро стало смеркаться, то пришла она к огню, раскладенному за несколько времени перед одним шалашом, а шаманское ее платье, бубен и костыль несли молодые ребята; за нею шло несколько молодых баб и девок, которые будут ей в пении подтягивать. Платье ее, которое она перед огнем надевала на голое тело, походило на хороших колдунов одежду; кожаный халат извешен был вокруг разными железными гремушками и другими медными фигурками, позади с плеч множество висело разноцветных змей и хвостов, из коих к одному привязан был маленький колокольчик. Шапка была простая кожаная, и наместо железных рогов, кои б к ней приделаны быть должны, пришиты были к плечам рогам подобные машины, на кои нацеплены были железные лягушки. Бубен поперек был больше аршина, и чтоб настоящий страшный звук издавал, надобно было его нагреть и натянуть хорошенько, на что довольно требовалось времени. Потом взяла она (бубен) сперва сама в руки и стала от огня лицом на север, женщин всех поставила рядом перед собою, а мужчин — рассадя вкруг, начала страшным голосом распевать на север волшебные свои песни. После отдала бить в бубен своему мужу, а сама, взяв клюку в одну руку, начала прыгать, ломаться, всячески кривляться, притом икая, ворча, кукуя, как кукушка, и другими разными голосами, сделалась напоследок будто вне себя и велела у себя спросить что-нибудь, сама петь ничуть не переставая, на что и ответствовала между тем очень не худо. После спросила водки, и как ее еще просили продолжать ответствовать, то она извинялась, говоря, что она не имеет больше как только три духа в своем повелении, из коих каждый вечером не более служит как для одного вопроса; а живут из них один на севере, другой на востоке, третий на западе; правда, говорила она, могу я еще на два вопроса ответствовать, а более нет уже, потому что мне более не позволено. После того, отвернувшись к западу, начала прибирать свои волшебные молитвы к тому духу, коего Доролжою называла, и Поелику тогда светил месяц, то смотрела она на него из-под руки очень часто и так, как будто б видела, что кто-то к ней издали подходит. Дабы ответствовать на третий вопрос, то перечитывала она неоднократно свои кануны к востоку. Однако на все три вопроса, кои мы не без осторожности задавали, она так хорошо отвечала и так потрафила, что я удивился и неотменно подозревать был должен, что, конечно, не толмач ли ей, переводя вопросы, пересказал, что мы думали. Тунгусы хвалились сею шаманкою, что она сему искусству ни у кого не училась, но сама собой дошла до сего совершенства, живучи сперва в девстве долгое время в задумчивости, так, как в безумии. Напротив того, казаки уверяют, что ее наставник был один шаман, живший на реке Онони, у которого ездившие прежде сего профессора отняли шаманское его платье, и потому с тех пор он более за свое ремесло уже и не принимался.
31 (-го) числа мая ехал я далее песчаными холмами; влеве лишь только на правый берег подымаешься, был солончак Конгэ, коего поверхность вся была покрыта белою солью, но в оной и земля была примешана, и много горькой соли содержалось, прочее составляли хрусталики глауберовой соли. Вскоре после того выехал я на пространное поле, по коему речка Ононь-Борза протекает. Все оное изрядно покрыто зеленою травою, более или менее местами белело осевшею наверху солью и уже довольно много цветами испестрилось. (...) На тех же местах рос особливый род плешивца со светлыми и желтыми цветами, также по сухим песчаным местам начинали распушаться... обыкновеннейшие даурские травки, равным образом один прекрасный с белым цветком касатик и желтая трава Стеллера[168], которую я кроме сих стран нигде не видывал. Она из-за своего корня еще всегда у даурских русских в особливом почтении, несмотря на то что сильное оного действие уже многим на тот свет отправиться пособило. Корень сам более схож с дурною человеческою фигурою, нежели мандрагорин, и часто случается, что голову, и руки, и ноги весьма ясно распознать можно, и потому не без причины его мужиком-корнем прозвали. Старые кочни толщиною бывают с большую брюкву и действием наикрепчайшие. Из таковых кочней выходит пятьдесят, а иногда и до ста стеблей, кои прекрасными своими и благовонными цветов пучками не иначе предвещают, как такого сильного и вредного корня, каков он есть в самом деле. Наружная цветов сторона обыкновенно темно-красная или, что только не так часто бывает, серо-желтая, а внутренняя белесовата. И потому пучки, кои с краев наперед распущаются, кажут по краям белого цвету, а в середку красного или желтого, взору весьма приятного. Тунгусские ребята, срезав всю траву с корню и оборотя стеблем кверху, носят таким образом для украшения на голой голове вместо летней распущенной шляпы. (...) Часто в одном пучке попадают цветочки, которые из двух срослися и два семечка имеют, девять цветных листков, восемнадцать тычинок, в два ряда расстановленных.
