— Настоящее письмо, — уважительно сказал старичок. — Нынче ведь богомазы что делают? Один малюет лики, другой руки, третий ризы… вся работа у них на потоке, оттого и души в новых иконах нет, все святые на одно лицо. А это — старая работа, видишь, как от времени потемнела, едва знать, что на ней написано, но господь и сквозь тьму смотрит.
— Сколько? — задал Николка главный вопрос.
— За пятьдесят рублёв ассигнациями отдам.
— Дед, ассигнации двадцать лет как отменены. Ныне серебро и бумажки в одной цене.
— Хочешь, плати серебром. Пятьдесят целковых.
Это уже был нормальный разговор. Тут Никола чувствовал себя в своей стихии.
— За восемь рублей возьму, — сказал он.
— Побойся бога! Ей настоящая цена семьдесят пять рублёв. Это уж я к тебе снизошёл, когда о пятидесяти целковых сказал.
Николка жизнерадостно захохотал.
— Ну, дед, ну насмешил, юморист! Семьдесят пять рублей за старую доску, во, умора! Я понимаю, семь пятьдесят, а ты загнул цену, это по-нашему!
Умение очень естественно хохотать, когда не смешно, всегда отличало Николку. Бывало, в спорах с одноклассниками он сбивал оппонента, просто начиная смеяться над доводом, против которого у него не было иных резонов. Этот же несокрушимый аргумент применил он и сейчас. Отсмеявшись, утёр пот и одышливо сказал:
— Ну всё, повеселились — и хватит. Говори настоящую цену.
Началось дело знакомое и приятное. Торговаться Никола был готов, тем более что старичок в самом начале беседы, ещё не считая Николу серьёзным покупателем, неосторожно назвал отправную цифру: десять рублей. Впрочем, и продавец оказался не лыком шит и оплошку свою исправлял отчаянно. Крику, божбе, заливистому хохоту конца не было. Вновь был раскрыт заветный сундук, из него явились другие иконы, ещё более древние и дорогие. Поладили на том, что Никола купит семь старых образов за сто рублей. Ещё немножко поспорили, должен ли Никола забирать иконы как есть или завёрнутыми в холстинку. Холстина Николаю была не нужна, но без упаковки иконы могли повредиться. В конце концов старичок упаковал семь икон в четыре холстины, выторговав для себя три тряпочки.
Ударили по рукам, рассчитались и разошлись довольные друг другом. Каждый считал, что обул другого на изрядную сумму.
Остаток отпуска Николка безвылазно просидел у крёстного. Попробовал было разок пройтись по улице, но первый же с презрительным прищуром взгляд, брошенный на встречных парней, был истолкован совершенно правильно; парни, не сказавши дурного слова, выдернули по дрыну из ближайшего плетня, так что Николке пришлось перекрывать собственный рекорд по бегу на четыреста метров с барьерами. Техника барьерного бега у деревенских была откровенно слаба, и Николка, перепрыгивавший осеки и плетни с ходу, с лёгкостью оторвался от преследователей и больше гулять не ходил.
Через две недели появились Никита с Гориславом Борисовичем. На продажу и в этот раз ничего не привезли, просто посидели у Чюдоя, посамоварничали, а наутро собрались домой.
Хозяйство у Чюдоя оставалось бобыльским — ни кола, ни двора — но старанием наезжавших гостей оно малость поправилось, так что и самовар появился, и в клети не пусто было, хотя толкового рукомесла дядя Чюдой так и не нажил; бондарничал понемногу, лапти плёл, а чаще жил мирским захребетником. В словаре, что как раз в ту пору готовил к печати Владимир Иванович Даль, о таких, как Чюдой, сказано: «пролетарий; крестьянин, не владеющий землёю, не потому, чтобы занимался промыслами или торговлей, а по бедности, калечеству, одиночеству, небрежению…» Благодаря Савостиным от пролетариев дядя Чюдой отстал, но и к добрым людям не пристал, болтался, как навоз в проруби. Но самовар завёл, и к приезду дорогих гостей вздувал его непременно.
С Чюдоем беседовали о здоровье, погодах, видах на урожай. О делах заговорили уже по дороге к дому.
— Из военкомата приходили, искали тебя, — произнёс Никита, глядя на дорогу, замутнённую туманом. — Я в город ездил, говорил с военкомом. На мать всё свалил, сказал, что бьётся она как не в себе, боится, что ты в Туркестан попадёшь, потому и спровадила тебя на заработки.
— Ругался военком?
— Вестимо, ругался. Но я обещал мать успокоить, а тебя, как приедешь, направить к нему.
— А он меня тут же загребёт.
— Куда? Призыв давно закончился, июль на дворе. У военкома отметишься, а в армию пойдёшь с осенним призывом. Но в город придётся скатать прямо сейчас.
Больше всего было Николке удивительно, что у крёстного он проскучал две недели, а дома прошло больше месяца. Знать о таком — знал, а как на себе испытал — странно стало.
— Хорошо, — согласился Николка, — съезжу. Заодно и в Москву сгоняю, дела у меня там.
— Ни хрена себе — заодно? — удивился Никита. — Это же пятьсот километров в один конец! Поезд у каждого столба стоит, чуть не сутки ехать.
— Я с дальнобойщиками, которые брус на стройбазу возят. Ночь в дороге, с утра уже в Москве, а вечером — обратно. Дёшево и сердито.
— Ты, я вижу, жук бывалый! И что тебе в Москве понадобилось?
— Много будешь знать, скоро состаришься, — важно ответил Никола. — В гости хочу сходить.
