Небо плачет, а сердцу отрадно –Смыт грозою последний обман:Над ажурной стеной винограднойСвесил клочья озёрный туман,Вдоль дорожек упрямой протокойУплывают цветочные сны,Друг на друга глядят с поволокойДве открытые ветру сосны…Почему мне так радостны этиХороводы рябин над ручьём?Кувыркаются листья, как детиЗа тугим непослушным мячом.Так под вечер среди разговораВдруг захочется дверь распахнутьИ с промокшего вдрызг косогораЗа мятежной листвой упорхнуть.Так зачем же мне эти оковы?Я из воздуха весь, из зари,Только маюсь в толпе бестолковоС неуместным мерцаньем внутри.<p>Улица Мандельштама</p>Бережно развернуть, обнять, не ронять, не бить,Не нагревать, не мочить, ставить на ровную плоскость,Вечером прикрывать, утром давать попить,В полдень позволить выпустить пару отростков…Приторно? Бесовщинки бы? Вспомним способ второй:Резать, крушить до последнего позвонка и зуба,Сильно трясти, топить, сажать в каземат сырой,Воздух выкачивать вон из стеклянного куба –Что же в остатке выжмешь? Чью-то хрупкую жизнь.Тенишевка, вернисажи, колбы, библиотека,Амфитеатр, балюстрады, мрамор и витражи –Жизнь реалиста-еврея начала бурного века.Вот он как тень скользит, не тронь его, расступись,Маленький чистокровка, без примесей и оттенков,Улицу в честь такого не назовут, разве только тупик,Короткий, как коридор в ЧК – сорок шагов и стенка.Первый способ к тому же сбои даёт, увы:Множатся казнокрады и любители халявной халвы,Сквозь безымянную ночь в пролёты холодной МосквыНесут их железные кони куда-то от знака до знакаНабережной Ахматовой, площадью Пастернака.А вот на этой улочке ни выезда нет, ни въезда,Словно её проектировал какой-то бездарь.По ней хорошо гулять под дождём туда и обратно –Тихо, безлюдно, бесцельно и совершенно бесплатно.<p>Диккенс</p>
