– Семёныч, миленький, не умирай, ну пожалуйста! – сквозь слёзы, с надрывом просил он.
Старик закрыл глаза.
Мальчик взял ружьё и прицелился в немца. Тот бросил вёсла и закричал:
– Ich schieße nicht, Hitler kaputt!
– Мишка, не стреляй в него, не бери грех на душу! – послышался хриплый голос старика.
– Семёныч, родненький, я думал, ты… – мальчик вновь обнял одной рукой старика.
– Рано ты думал, – тяжело улыбнулся Семёныч.
Немец тоже обрадовался, что старик жив, и стал быстро работать вёслами.
Старик пристально смотрел на Мишку. В этом чистом облике он видел искупление всех своих земных грехов, в его глазах, наполненных слезами, болью, горем и одиночеством, он увидел погибших на войне сыновей, любимую жену и того скрипача в очках. Перед этой безгрешной детской душой он стоит, словно перед Всевышним, и держит ответ за всю свою долгую жизнь. Старик потянулся рукой и зажал в кулак свой нательный крестик.
– Мишка, прости меня, сынок, – произнёс Семёныч и поцеловал курчавую голову мальчика.
– За что, Семёныч? – удивился Мишка.
– Просто прости и всё, – спокойно ответил тот.
– Ну конечно прощаю, Семёныч, родненький! – плакал мальчик и обнимал могучую лысую голову старика.
– Ну вот так-то оно легче стало! – тихо сказал Семёныч.
И закрыл глаза.
Солнце садилось за горизонт, оставляя на воде алую полоску ряби. Вскоре река стала шире. Пологие берега, поросшие непроходимым камышом, сменились крутым яром. Течение становилось сильнее, и преодолевать его приходилось с большим упорством. Волны тихо раскачивали лодку. Они бежали из далёкого края, там, где маленький ручей давал новые жизни.
Могучее тело старика лежало в лодке. Молодой немец грёб вёслами и тихо всхлипывал. Мишка держал ружьё в руках и старался не выдавать своих слёз. Казалось, что за этот день он повзрослел на целую жизнь.
Когда зимой я вижу на небе созвездие Орион, то всегда впадаю в минутный ступор. Всегда…
Хоть видел его неоднократно, и всё равно – встанешь, варежку раскроешь и смотришь как в первый раз.
Сразу вспоминаю юношеское увлечение астрономией, когда просиживал ночами с телескопом на балконе. Потом даже два раза подряд, в 1988–1989 гг., по ступал на астрономическое отделение физфака МГУ. Позже, в армии (осенний призыв 1989–1991 гг.), заступая в наряд на аэродром, всё так же смотрел на звёзды по ночам. Орион над Йошкар-Олой не отличался от Ориона над Москвой; ну, разве что чуть поярче был, ибо дымки столичной не было.
А потом, уже учась на первом курсе ГИТИСа, прочёл книгу «Секреты пирамид» Роберта Бьювэла и Эдриана Джилберта. И был поражён…
Сейчас, воля ваша, не до древнеегипетского космизма и их уникальных знаний о Вселенной – политика, многочисленные проблемы дня сегодняшнего волнуют больше.
И всё же…
Когда вот так, случайно, по дороге в магазин поднимешь глаза к небу, а там сияет ОН – величественный, с поясом – то на минуту (пусть хоть на минуту!) вся земная суета абсолютно отходит на задний план, как будто нет её и не было никогда.
Душа потом долго хранит это небесное послевкусие. Словно ты часть космоса какая и тут ты лишь в гостях.
Люся Маканина ненавидела всё советское, пыталась всеми силами вырваться из «всего этого», в чём жили её родители в одной из деревень N-ской области. Красивая, статная, спортивно развитая, она взахлёб учила английский язык, позарез нужный ей, чтобы уехать «туда». Выучила, поступила в ГИТИС, почти вышла замуж за сына известного режиссёра, менее талантливого, чем папа, но по амбициям не уступавшего знаменитому отцу, родила в гражданском браке сына и стала «звездой».
Прошли годы. На месте СССР уже почти три десятилетия как Российская Федерация без бывших союзных республик, разбежавшихся по своим углам, точно за ними гналась свора призраков.
Сын известного режиссёра, так и не сумевший преодолеть медийное гравитационное притяжение мэтра-родителя, от неё ушёл, сын вырос и женился, карьера давно устоялась, поездки «туда» стали регулярными, как покупка хлеба. Инстаграм Люси пестрел полными счастья её фотографиями и видами от Гоа до Лондона. Всем она при этом говорила, что достигла всего сама, но это было не так.
И всё бы ничего, но не было в этом наборе «светской барышни» одного – личного счастья.
Да и в творчестве всё было как-то лощёно, повседневно-пафосно, без изюма вечности.
«Я очень понимаю Тригорина», – говорила она.
