В первые послевоенные годы ситуация на Западной Украине напоминала гражданскую войну. Истребительные батальоны не только защищали местное население от действий ОУН-УПА и бандитизма, но и совершали многочисленные преступные действия, зачастую вследствие алчности или желания отомстить за преступления ОУН-УПА. УПА относилась к истребительным батальонам как к потенциальным источникам оружия и часто нападала на них именно с этой целью. В период с 1 января по 30 марта 1946 г. только в районе Станиславова УПА разоружила 40 отрядов милиции общей численностью 700 человек, отобрав у них 605 единиц оружия. В июле 1946 г. советские органы власти уволили почти половину личного состава истребительных батальонов, поскольку в эти подразделения, как и в местную милицию, в большом количестве внедрились члены националистического подполья. Новый набор в эти подразделения осуществлялся более тщательным образом,
в том числе были усилены подготовка и индоктринация. В 1948 г. в милицейских подразделениях Западной Украины насчитывалось 85421 человек, в то время как личный состав ОУН-УПА состоял в это время всего из нескольких сотен человек1432.
Очень действенной мерой, использованной для прекращения поддержки УПА и воздействия на население, была депортация. О том, в какой мере это было действительно так, можно судить по тексту донесения оуновца Бурьяна, написанном им 13 ноября 1944 года: «Население целиком падает духом... Отношение населения сильно изменилось по сравнению месяц тому назад. Люди сильно перепуганы арестом и вывозом в Сибирь, теперь вообще не хотят принимать и на квартиры, потому что боятся доносов»1434. Другой член ОУН(б) признавался: «Население смотрит на нас ...как на осужденных к смерти. Сочувствует нам, однако не верит в наши успехи и свою судьбу связывать с нами не желает»1435.
В результате депортаций и других мер украинцы не только перестали доверять пропаганде ОУН, но и стали отказывать УПА в поддержке, все чаще помогая советским властям в их борьбе с националистическими повстанцами. «Как и говорил первый секретарь Львовского горкома партии, самой болевой точкой “бандитов” была их семья»1436. Неудивительно, что еще в феврале 1944 г. Хрущев предложил депортировать семьи выявленных подпольщиков. Первая такая депортация, затронувшая около 2 000 человек, началась 7 мая 1944 г. Многие из этих людей, особенно дети, погибли в пути. Депортируемых доставляли в Республику Коми, Иркутскую обл. и другие отдаленные районы СССР, где им предстояло работать на лесоповалах или угольных шахтах. В 1944 г. было депортировано 12 762 человек, а в 1945 г. - 17 477 человек1437. Крупнейшие депортации приходятся на 1947 г. (77 791 человек), 1949 г. (25 527 человек) и 1950 г. (41149 человек)1438. В целом в этот период советский режим депортировал из Западной Украины около 203 тыс. человек1439, из которых 171 тыс. человек были выдвинуты обвинения в принадлежностиили поддержке ОУН-УПА (или в родственной связи с членами этик организаций)1440. Большинство депортированных составляли женщины и дети, чьи мужья и отцы были членами ОУН-УПА, скрывавшимися в лесах или ранее погибшими в боях с советским режимом. При выезде с места жительства каждая семья имела право взять с собой до 500 кг вещей. Остальное имущество подлежало конфискации. Депортация варьировалась в сроках от 5 до 25 лет1441.
Депортация была типично советским способом решения политических проблем, причинявшим людям большое горе. Тысячи западных украинцев были депортированы только за то, что их родственники состояли в ОУН-УПА, или потому, что их обвиняли в поддержке этих организаций (но мы знаем, что как участие, так и поддержка могли
быть принудительными). Эти люди могли быть и вовсе не виновны. Однако из-за преступлений, совершенных ОУН-УПА, депортация вызвала в западноукраинском обществе разноречивые эмоции, о чем свидетельствует, например, такой эпизод. 21 октября 1947 г. одна женщина, случайно оказавшаяся у депортационного поезда, задала вопрос другой женщине, которая ожидала отправления: «Чего ты ревешь? Нужно было реветь раньше. До этого наверно смеялась, когда твой сын убивал моего мужа, а я тихо плакала у детской осиротевшей кроватки. Я знала, что за мои страдания Вы ответите вдвойне, и я не ошиблась. Вам и только Вам отвечать за наши бедствия, за слезы осиротевших детей, вдов и старух, отцы и мужья которых погибли от рук твоего сына и других бандитов»1442.