Россолински полностью

В конце своей речи Бандера смешал понятия фанатизма, мученичества, национализма, фашизма и сентиментализма, а также высказал мысли, которые впоследствии украинские националисты заучивали наизусть на протяжении десятилетий, как они делали это ранее со словами из Декалога українського націоналіста: «Поскольку в ходе этого судебного разбирательства расследовался вопрос о многочисленных убийствах, организованных ОУН, может показаться, что организация не дорожит человеческими жизнями, в том числе жизнями ее членов. Я отвечу на это очень кратко: люди, которые понимают, что могут расстаться с жизнью в любой момент, умеют ценить ее достоинства. Мы осознаем Ценность своей жизни и жизни других людей, но наша идея, насколько мы ее понимаем, настолько велика, что для ее реализации приходится жертвовать не сотнями, а тысячами человеческих жизней. ...Так как я прожил год с уверенностью, что лишусь своей жизни, я знаю, что испытывает человек, перед которым открывается перспектива потерять свое величайшее сокровище - жизнь. И все же, несмотря на это, я все это время не испытывал того, что чувствовал, когда отправлял других на верную смерть, когда я отправлял Лемика в консульство или того, кто убил министра Перацкого. Наша идея измеряется не тем, что мы готовы пожертвовать своей жизнью, а тем, что мы готовы пожертвовать жизнями Других»⁶³⁶.

В этой речи примечателен бездоказательный и идеологически структурированный нарратив, нацеленный на мобилизацию эмоций и демобилизацию ума. Эта манера сохранится в речах и сочинениях Бандеры До самой его смерти и заставит его последователей считать его лидером Украинского «освободительного движения» и даже полубогом. Будучи образцом классической пропаганды, речь Бандеры полна неверных, но

громких заявлений. Например, он заявил, что решение отправить Мацейко на смерть далось ему тяжело, тогда как на самом деле к Мацейко он относился плохо, поскольку на счету последнего было содействие полиции в поимке члена ОУН Мицика и «непрофессиональное отношение» к убийству Перацкого⁶³⁷.

Самым примечательным моментом в выступлении Бандеры стал его посыл о том, что «наша идея, в нашем понимании, настолько велика, что для ее реализации придется пожертвовать не сотнями, а тысячами человеческих жизней». Это утверждение является продолжением мизантропической и параноидальной идеологии Михновского, усиленной крайним национализмом Донцова и приверженностью ОУН к этническому и политическому массовому насилию - неотъемлемой части «перманентной» или «национальной революции», эвфемизированной как «освободительная борьба».

Когда Бандера завершил свое выступление, слово снова взял Прахтель-Моравянский. Он обратился к присяжным заседателям с патриотическим призывом «продемонстрировать родителям Бачинского и семье Бабия - жертвам украинской организации, - что поляки не одобряют зло, которое эта организация сотворила с ними и с украинским обществом»⁶³⁸.

После выступления Прахтель-Моравянского начались выступления адвокатов защиты. Член ОУН Горбовой, который защищал Бандеру не только как своего клиента, но и как своего Провідника, сказал, что «любовь к Родине была тем мотивом, которым подсудимый руководствовался в своих действиях». Затем он заявил, что, поскольку Бандера признал поступки, в которых его обвиняли, но не признал себя виновным, он не может считаться виновным⁶³⁹. Далее член ОУН Горбовой, защищавший своего Провідника, утверждал, что Бандера не может быть виноват, так как он преследовал не свои частные интересы, а выполнял национальную миссию, обусловленную украинской традицией⁶⁴⁰.

Защитники закончили свои выступления 27 июня 1936 г., и суд огласил приговор. Бандера и Мигалъ были приговорены к пожизненному заключению; Пидгайный, Малюца, Качмарский, Сенькив и Мащак -к пятнадцати годам тюрьмы; Спольский - к четырем годам и восьми месяцам; Макарушка - к четырем годам; Зарицкая, Пашкевич, Янов, Стецько, Ярош, Феник, Ивасик и Равлик - к двум с половиной годам; Шухевич, Гнатевич и Коцюмбас - к двум годам заключения. Федак, Свенцицкая и Рачун были оправданы⁶⁴¹.

Своими действиями польские власти стремились не только заключить в тюрьму ведущих членов ОУН, но и нанести удар по структурам самой организации. На этом процессе, в отличие от первого, суд

не пытался нарочито продемонстрировать общественности, что он заказывает отдельных лиц или организацию, которые нападают на государство, организовывают заговоры или совершают убийства