— А то я знаю таких девах... Ты мотай, мотай посмелее — не твоя болячка, — подбадривал разведчик солдата. — Девчачая любовь, я вам скажу, — тут Могутов обратился ко всем солдатам, будто это касалось всех, — девичья любовь, что солнышко в ягодке луговой! И света, и сладости, аромата и нежности — всего по крошечке. Но какие это крошечки!.. — размечтался было разведчик Могутов, но тут же вдруг строго, с благопристойностью праведника договорил: — По такую ягоду в сапогах не пойдешь, босиком ходят, как по правду святую Христос ходил.
Могутов и в самом деле от какой-то своей внутренней мечты похолодел лицом, засерьезничал, будто за «языком» собрался, а не в лазарет. Переменой тона разведчик смутил молодого солдата и других раненых. Солдат даже бинтовать перестал, и каждому вдруг показалось, что он сделал что-то не так, будто каждый из них только что прошелся по луговине и потоптал ягоду, о которой говорил Могутов. Заширкали подошвами сапог и ботинок по снегу и листве, словно оттирая кровь раздавленной ягоды. Могутов спохватился и сам не мог понять, что сделал и что сказал такого, но солдаты тут же посогнали улыбки с губ, и отчего-то опять пошел сухой снег...
— Бинтуй-мотай, нежность телячья! — заорал он ни с того ни с сего на молодого солдата.
— Что он тебе, санитар, что ли, со сноровкой? — заступился за солдата Оградин, прижимая повязку на голове и не давая разыграться боли от волнения. — Сам дюже ловок, — с заметной обидцей упрекнул он Могутова. — С любви начал, а «Христовой правдой» кончил... Не по сладкому вину закуска — вот что тебе скажу...
Разведчик помолчал, обмяк взглядом, испарина сошла со лба.
— Нет моей виноватости в той «закуске», Оградин, — Могутов стал помогать солдату бинтовать свою руку. — Я ведь только о девичьих платочках хотел сказать. Мне отчего-то мерещилось в окопах, что я с самого края фронта видел, как в наших глухоньких деревеньках, у сальных коптюшек девки варежки да платочки мастерили. Варежки — на всех бойцов, а утирки — для милых. Так вот и видел: пока дивчина оторочит да ниточкой голубка выведет, она тот платок нацелует вволю, слезинок накаплет в него вместо духов и пустит его в конвертике по полевым почтам искать милого. ...А вот он, — Могутов кивнул на молодого солдата, — не понимает этого: взял да изгадил платок, на мой обрубок пустил.
— Это ж сестренка прислала, а не зазноба, — повторился солдат, пряча глаза от взгляда Могутова.
— Воротишься домой, браток, по лету цветов набери и подари ей. Скажи: от Коськи-моряка.
Будто для ясности, разведчик расстегнул ворот гимнастерки и, словно ненароком, показал тельняшку.
— Война еще под Ленинградом в пехтуру загнала, ядрена коляска... — Могутов постеснялся выругаться при молодом солдате...
— Оно и на матушке-земле качает не мягче, чем на кораблях твоих, — заступился за свою пехоту Оградин.
— Ну, братва, спасибо! — поднялся Могутов, когда кончили бинтовать, и, засунув намаянную культю за борт шинели, где хранились Ольгины косы, собрался идти. Оживились и другие солдаты, гревшиеся о бока Братуна.
— Как зовут-то тебя, пехота? — спросил бывший моряк и разведчик солдата. Тот, отойдя в сторонку после перевязки, отмывал снегом кровь с рук.
— Саша!.. Александр Окладников, — охотно назвал себя солдат.
— Откуда ж такой будешь? — спросил вместо Могутова Оградин.
— Из-под Тулы я. С Еловой, что рядом. После ремесленного на работу в город пешком бегал. Дядя в гармонную мастерскую устроил... Сам-то он — мастер большой руки. Его гармони в Москву напоказ возили. Дядя хоть и помалкивал об этом, а мастеровые сказывали: сам Калинин его хвалил, а Буденный даже на тех гармониях играл. Дядя Богдан мечтал смастерить им по самой лучшей гармони и подарить, да война помешала.
Заговорился солдат, увлекся, а потом вдруг затих, словно кипятку глотнул.
— Да-а, другая музыка запела, мать-перемать, — кто-то матюкнулся из солдат, подошедших на разговор.
Разведчик посмотрел в лицо умолкшего парня и положил кулачище на его худенькое плечо — тот еле устоял.
— Ничего, браток, доделаешь еще гармони за своего дядю и подаришь, кому надо... Могутов, не зная о ранах солдата, ободряюще тряхнул его за плечо. Тот присел от боли. Он еще не успел пожаловаться, что двумя пулями навылет проштопана его грудь. Повязка, наскоро наложенная санитаром в бою, съехала на живот, раны обнажились, закровоточили. Перевязывать было некогда. Он с другими ранеными спешил в полевой лазарет. Да поди — найди-ка его быстро. Редко, но бывает, когда пули проходят в неглавных местах жизни, и смерть долго потом обхаживает обреченного, не в силах свалить его сразу, но знает, что она это сделает, как только солдат привыкнет к боли и ранам. В таком положении был и Саша Окладников. Кровь молчала в пулевых ранах, но гимнастерка была давно сыра от нее и горяча. Дырки в шинели заметало слегка морозцем, и тепло держалось у груди, слегка отупляя боль и давая солдату привыкнуть к ней. Саша, как и все другие его полумертвые спутники, держался какой-то общей силой, не думая ни о смерти, ни о жизни.
