Борков жевал губы. Но что-либо сказать в ответ не решался. Жилы вздулись на шее. Не стерпел, взорвался:
— Скидай мои сапоги, голь беспортошная!
Облакат словно обрадовался такому расчету. Сел на снег, разулся и шмякнул оземь хрустящую пару.
Договорил ходок свою речь, стоя босиком на снегу...
Наступившей весной на исхудалом клочке собственной земли посеял Облакат привезенную пшеницу. С краешку, на косячке в один сажень уместилась вся. По зернышку клал — не горстью сыпал. Потому, может, так ярко запылал изумрудный клинышек после первого предмайского дождика. Вся делянка украсилась этим клинышком. Так, по крайней мере, казалось самому Облакату, когда выходил он приглядеть, остеречь от случайной потравы.
В первую же цветень понеслась пыльца через межи, не различая ни своего, ни чужого надела, равно всякому колоску вкладывая по сердечку для новой завязи...
Герасим то говорил, то умолкал. Рылся в памяти, силясь выбрать что-либо попонятнее для ребят. Видно, не находил и продолжал вить-плести свою стариковскую вязь о былом, о своем дальнем, но не забытом.
— Мужика убедить — на зуб положить ему надобно. А лапоть в рот не сунешь, вместо краюшки. Нужда, навоза кучка, обрывок веревки от подохшей клячи ближе, дороже было, нежели то, что должно взойти на новом, полусвоем и получужом поле...
Тогда собралось десятка два мужиков во главе с шахтером Жулановым и Облакатом — без семей пока — и ну артельно землю «будить», по-настоящему бедняка к ней повертывать. Пахали, сеяли, убирали честь честью, в рот совали неверцам хлеб — поначалу: овсяный, потом ржаной, а уж насытив, звали и вели на общую борозду. Не вдруг, не сразу понял мужик, что в одиночку не добыть счастья. В хорошее-то верить у него и привычки не было. Плохое в намеке угадывалось все до конца, потому как это плохое и тяжкое всегда близко, знакомо, оно — в каждодневье людском. И все-таки пришло время: перемешался, окреп хлебушек с той пыльцы легкой, постер он межи с крестьянских осьмин, разгладил вековые морщины земли-матушки. Замолодилась она, зацвела-запахла широко и сытно.
Загорячилась-двинулась и заново переделанная жизнь. Ходчее побежало время. Пришел и тот год, когда по осени Облакат с Федькой Жулановым привезли на лошадях из Москвы памятник, отплатив мастерам-художникам первым колхозным хлебом. Привезли, вытесали камень под него и поставили на самом солнечном месте. Долго и весело говорил тогда Жуланов на митинге. Ликовала деревня на своем осеннем хлебном празднике. Не всем, однако, пришелся по душе этот праздник.
Утром, при первом солнышке, мужики нашли Жуланова в борозде, припаханным злым плугом. Плотницкой пилой притаенная кулацкая рука изрезала на куски деревенского большевика Федора Жуланова...
С тех пор много лет утекло. И в каждолетье цвела там кормилица-пшеница. А в рабочую пору, уходя последним с того поля, Облакат выбирал подобротнее с десяток-другой колосьев, молотил в шапке, дул-веял, отбивая полову, и хранил эту горсть до весны.
...Нагулялось солнышко в просторе своем да повернуло под гору за ельник. Пора бы кончать Герасиму, а все говорит, говорит, и края не видно старинушке хлебной. Ровно сказку придумал хорошую и кончать не хочется. А ребятам то и надо. Ко дворам родители кличут — куда там!
Дивно ребятишкам. Может, не старинушка тронула их, а поля, что рядом, те, которые с задворков деревни берут разбег и разливаются в море, волнистое и покойное. Летом седым овсом пенятся те поля, малиновой кашкой горят; сдобным парком несет с них осенью; в пахоту вороньем каленым лоснятся; а зимой умолчно и полно дышат эти поля под снегом...
Много и вольно ребята бегали по хлебным полям, гоняясь за перепелками. Но ни земли под собой не чуяли они, ни звонких овсов не слышали, ни в какой раз не думалось так о своей деревне, о речке, о рощах за ней, как сейчас, когда раскрыл старик перед ними эту потаенную красоту, былье далекой и явь теперешней жизни. Ничего не утаил старик от ребят. Не сказал одного: куда девался своевольный и чудной мечтатель их деревни — Облакат. Да и стоило ли? Ведь давно домечтался он до были. Всем, чем люба земля человеку, нежадно делился Герасим со своими внуками, как когда-то солдаты паевали с ним хлеб у костров той давней тревожной осенью у Смольного.
Когда и как сплелись те минувшие годки с новым временем, из чего сложилась новая судьба их родной деревни — не понять пока ребятам. Безмятежно глядят они на седой камень, на Человека на нем, на вечную его жизнь, вечную, как поля и хлеб на них.
Смотрит старик на ребят, на их васильковую глазастую радость. Шуба враспашку, шапка на колене, ветерок легонько ворошит седину. Сладко от солнца, тепло от васильков Герасиму. Течет неслышно березовица в белых деревцах, тянет с заречных полей запашок овесенившейся земли, живет-набирается сил тихая красота, открытая Человеком для человека.
