Время шло тягостно, но и без остановок. Солнце, поубавив накал, легло на свою косую заходную дорожку. Тени дубов переползли на другую сторону и все заметнее стали остывать, терять границы и плотность. Под дубы откуда-то забежал ветер и затормошил гривы коней, взбудоражил пыль у копыт и распугал ненасытных воробьев. Над зелеными листвяными тучами великанов заскрипели сушины. Галки шумливо перелетели с них на церковную колокольню и замолкли. Помаленьку гасла и людская суета на площади.
Капитан, выйдя из палатки, подал команду строить коней в походные тройки. Коноводы, поругиваясь и пугая плетьми лошадей, кое-как построили колонну и стали выводить ее на дорогу. Филипп попросил поставить Братуна в направляющую тройку, чтоб тот меньше глотал пыли в пути, но солдат-коновод усмешливо ответил ему:
— Интеллигентов, папаша, война не любит!
Филипп, не поняв солдата, покорно закивал головой пошел к капитану. Тот стоял у штабной палатки и, пошлепывая плетью по голенищу протеза, устало-довольно наблюдал за работой коноводов.
— Ты, командир-начальник, по этой вот канцелярии-то возвернешь мово коня опосля войны, а? — Филипп достал из-за пазухи бумагу, что выдал ему писарь за коня, и потряс ею, как стомиллионной ассигнацией.
— Что же, он вечный, что ль, у тебя, конь-то? — небрежно спросил капитан и тем напугал старика.
Конюх хотел что-то сказать, но, закусив слова, как удила в зубах, промолчал. Тем временем лошадиный табун, не понимающий еще общей дисциплины и команд разбродно вытягивался в походную колонну на церковную гору Орловского большака. Старик спохватился: неуклюже и смешно выкидывая вперед деревяшку, бросился искать Братуна. Коневоды, нахлестывая плетьми непослушных, выравнивали ряды, настраивали коней на перегон. Поднятая лошадьми пыль непроглядным пологом накрыла табун — поди отыщи теперь своего Братуна. Филипп в испуге подумал: конец! Вон как нелепо случилась разлука. А ведь старому конюху было еще что сказать на путь-дорожку своему любимцу. И он приберегал те слова благословения для последней откровенной минуты. Филипп, как мог, побежал сбоку колонны, отыскивая тройку, в которой шагал Братун. Сквозь мешковину торбы по костям спины больно колотили последние Братуновы подковы, затяжелела и не слушалась деревяшка, набивалась в бороду пыль, мешая глазам и вздохам.
Старик быстро обессилел и стал отставать, так и не отыскав Братуна. У церкви, где кони выходили на булыжниковую основу большака, Филипи остановился в задышке. На него из проемной лепной рамы церковной стены, из-под облупленной известки глядел Сергий Радонежский, благословлял коней и воинов, будто перед ним из дальних веков воскресла хоробрая дружина Донского Дмитрия. Растерявшийся Филипп помаленьку стал приходить в себя, мирясь с разлукой и одиночеством. Он согласно-покойно провожал нестройную колонну лошадей, выслушивая рассыпчатую дробь подков о дорожный камень. Где-то впереди шагал и его солдат-Братун.
С той августовской мобилизации сорок первого Братун ни разу не свернул с фронтовых дорог. Не мало стесано подков и пролито пота на тех бесконечных дорогах. Тысячи тысяч его собратьев, как и людей, приняла на веки вечные мать сыра-земля. А он до сего дня оставался на копытах, готовый без страха и слов служить человеку, служить тому верному делу, каким была занята вся страна.
Опечаленная земля просила хлебных вздохов, люди — свободы и покоя. Но окровавленные дали войны все еще по-прежнему грозились смертями и порухой, концом света или вечной каторгой. И русский солдат торопился с избавлением. Теперь он гнал войну в одну сторону, в ненавистную неметчину, в ее издавнее логовище.
...Восемнадцатую траву и третью лихую осень войны отходил Братун. И вот пришел конец его лошадиным дорогам. Пришел нежданно-негаданно, как всегда на войне. Пришел, не как хотели бы сам Братун и его верные друзья — артиллеристы. Братун — конь, и он не мог знать, отчего все так случилось, зачем война свела его с шинельным народом, а теперь казнит жестокой разлукой с ним. Не знал Братун ни имен, ни прошлых, довоенных биографий людей, с которыми бок о бок он коротал длиннющие дни и ночи боевых походов. Но Братун видел их работу и отвагу в боях, видел, как всегда смертно они стояли на жизнь. Но так же видел он, как солдатские судьбы по нещадным законам войны обрывались довременно, по чьей-то злой воле. Теперь сматывала вожжи и его лошадиная судьба.
Война со многими сводила и разводила Братуна. Сорок первой осенью судьба свела его с батарейцами Невзорова. Теперь, сорок третьей, они расставались. Тогда, в сорок первом, Братун спас от позора окруженца Невзорова, теперь Невзоров отводил позор от смертельно раненного Братуна. Умереть от пули, даже от своей, куда славнее, чем догнивать от ран на копытах.
Но не Братун думал об этом, а командир артиллерийской батареи капитан Невзоров. Он приказал пристрелить безнадежно раненного коня-солдата. С него за все и спрашивала человечья совесть...
