— Не расхлопают, — безразлично ответил Невзоров, но от фуфайки не отказался. В углу сарая заметил сапоги, старые, последнего размера. Голенища рыжие — деготь не возьмет, подошвы проволокой прикручены. Дед их, видно, только на покос надевал.
— Не расхлопают, — зачем-то еще раз повторил лейтенант и стал снимать свои сапоги, хромовые. Рукавом гимнастерки смахнул пыль с них и велел отнести деду. Надел стариковские, постелив соломки, чтоб не болтались. Убрал гимнастерку в брюки, завернул вовнутрь петлицы с кубиками, оделся в фуфайку и собрался уходить.
— А шапку-то! — Петьке тоже захотелось помочь чем-нибудь Невзорову. Он сдернул с гвоздя заношенный и насквозь пропыленный треух и протянул лейтенанту. Тот в шутку примерил и вернул Петьке.
— Зимы-то нет еще...
И все трое рассмеялись.
Невзоров заторопился в свою дорогу. Ребята вызвались его проводить. Выйдя из сарая, он посмотрел на дорогу, по которой шли германские войска. Шла тьма: машины одна в одну — не сосчитать, не пробежать меж ними... Будто сейчас только Невзоров увидел, что война не кралась окопами да стежками, а валила большаком всей своей смертной силой...
По задворкам сгоревших и полуразрушенных изб ребята провели Невзорова к поддорожной трубе. А там — по днищу намертво умолкшего ручья он прополз до овражка.
У мелкого осинника, что наглухо отрезал их от деревни и от дороги с гулом машин, лейтенант поднялся и только теперь увидел, что ребята не ползли, а, чуть приотстав, шли за ним в рост, вольными шажками, словно в поле шли, как до войны, за перепелками.
Прокрались через осииник. А за ним — поля, увалы, где много укромных дорог — иди куда надо.
Чадно в осиннике. Ветром нанесло гари с деревни. Душно стало, как в курной избе. Небо тоже не чище — сплошь в тучевых грядках, словно развесили недостиранное солдатское белье. Из холодеющей хмури, как из омута, рвалось солнце. Его не видно, как было утром и в полдень, оно лишь неясно угадывалось, и по нему трудно даже прикинуть: где теперь фронт, а где запад...
Шли быстро, но из-под ног — ни звука. Молчал под шагами пожухлый овражный чертополох. И чует Невзоров, как по пятам снова поползла тишина. А в тишине... пулеметчик Кондраткин! В разорванной со зла гимнастерке солдат мечется перед танком. Плачет Кондраткин, в голую грудь кулаком бьет, силясь остановить стальную громадину.
Мало знал Невзоров о солдате Кондраткине. Лишь то, что три мечты у него было: стать летчиком, выспаться вдосталь, а самая заветная — написать письмо молодой жене Светлане, чтоб «как в стихах было!..» И вот: в трех верстах от тургеневской деревушки, за речкой, бездыханно лежит батальон Невзорова, чуть ближе — комиссар Веретов, нет пулеметчика Кондраткина, нет письма молодой Светлане — все сожрала ненасытная война...
Лейтенант считал шаги, прикидывая, когда остановит ребят и погонит их домой. Но все чаще и чаще сбивался Невзоров со счета. Наконец осилил себя: остановился свернуть папиросу. Пока выбирал из уголков карманов махорку, наговорил ребятам, что немчуру все-таки остановят и разобьют. Недельки через две-три обещал встретиться. Наговорил и слегка потужил: сам ведь не знал, сколько времени отведено войне, а ребят опять в мечту вогнал... Огнем вспыхнула наполовину просыпанная цигарка. Лейтенант сдул огонек и приказал:
— Ну, хлопцы, марш домой!
Крутнул ребячьи кепчонки козырьками на затылки и легонько толкнул Сережку с Петькой в обратную дорожку. Назад ребята побрели, как с лесной заблудки, потерявшие кого-то из своих дружков. Солнце все-таки выпуталось из рванья туч, легло на косогор и покатилось в закатную сукровицу, наволакивая на себя окровавленную солому с хлебного поля...
Ржавый закат с удушливой придымкой остывающих пожарищ Невзорову показался чужестранным. Редкие лучи заходного солнца, пронзая рванье облаков и дыма, ворошили пепел сгоревшего на корню хлеба, тыкали, будто штыками, в спину Невзорова, гнали к фронту. Небо над головой, как и за спиной, было чужим и тоже серым, как и земля под сапогами, — будто и там, по-над облаками, прошлись хлебные пожары. Сумерки сеялись с неба рассыпчатым угарным прахом и заслоняли все, что можно и нужно было видеть, чтоб не потерять земного ощущения своего бытия. Горелая пыль пузырчато прыскала из-под сапог, ела глаза, лезла в глотку, заваливала душу.
Восток уже не светился, и сторона фронта угадывалась лишь по канонадному перекату вечерних пушек, какие всегда слышнее дневных и противнее. В такой час пушек всегда кажется больше, чем есть на самом деле.
Но все это для Невзорова уже не было фронтом. То была крайняя черта пленной России. Перешагнуть ту черту — значит не потерять надежду на прощение за безвинную виноватость солдата перед Родиной.
