Тогда на малый помост, нарушая издревле заведенный порядок, взбежал Сидорка Ревяка.
— Прости, народ православный, что старину рушу. Но дозволь мне, брату убиенного, слово молвить.
Ямщика и плотника Сидорку каждый ростовец хорошо ведал: мужик честный и справедливый, на вече к его слову даже княжьи и градские мужи прислушиваются.
— Дозволяем! — дружно отозвалась толпа.
Василько Константинович глянул на ямщика, и его обожгла ревнивая мысль: «Вот он — представитель черного люда. Даже дозволения князя не спросил. Народ для него выше удельного государя. Дерзки и вольнолюбивы ростовцы!»
— Ушак невинной овечкой прикидывается. Но все мы ведаем этого мизгиря и облыжника. Ведаем! — звучно и отрывисто начал свою обличительную речь Сидорка, и рассказал всё то, что удалось ему выяснить в последние дни.
Отовсюду понеслись возмущенные голоса:
— Из-за коровенки отомстил!
— Тимоня брехать не будет!
— Не молчи, Устинья!
Последний возглас подхватило всё многолюдье:
— Не молчи! Сказывай!
И худенькая, пришибленная Устинья ожила. Подняла голову, распрямилась.
— И скажу, люди добрые! Муж мой, Кирьян, не раз говаривал: от тиуна всякой гадости можно ожидать. Никогда он не забудет, что милостивый князь коровушку нам пожаловал. Никогда! — голос Устиньи значительно окреп. — Вся деревня над тиуном потешалась, когда узнала, что тот из самого Ростова коровушку пешем гнал. Вот тиун и затаил зло.
Устинья повернулась к Ушаку и, показывая на него рукой, гневно сверкая глазами, высказала:
— Это тебя я зрела на покосе, тиун! Это ты моего кормильца загубил, тать!
И так пошла на Ушака, что тот попятился от разгневанной женки к перильцам, а народ довольно закричал:
— Молодец, Устинья!
— Так его, убивца!..
Долго кричали ростовцы, а когда, наконец, шум поулегся, побледневший Ушак обратился к князю:
— Князь Василько Константиныч! Ты всегда чтил «Правду» Ярослава, и на сей раз не позволишь рушить старину. В кой раз говорю: не могут смерд и холоп быть на суде послухами. Я же Богом клянусь, что не поднимал руки на Кирьяшку. Богом!
На Соборной площади стало тихо. Ростовцы замерли в ожидании княжеского слова. Судить по «Правде» Ярослава — встать на сторону тиуна, оказаться на стороне жены смерда — нарушить «Правду».
Василько Константинович поднялся из кресла. Был он в синей шапке с темно-красной опушкой, в летнем зеленом кафтане, поверх коего — синее корзно с вишневым подбоем, застегнутое на правом плече красной запоной с золотыми отводами. Теперь высокий, плечистый князь был виден всему народу. Строгие глаза его остановились на Ушаке..
— Богом клянешься? Ну что ж, поглядим, — истинны ли твои клятвы. Отнеси-ка, Ушак, железо к алтарю храма Успения.
Многолюдье с восторгом восприняла слова Василька Константиновича:
— Любо, князь!
Ушак же бухнулся всем своим тучным телом на колени.
— Помилуй, князь! Помилуй ради Христа!
— Железом пытать! — непоколебимо и резко произнес Василько Константинович.
— Любо! — вновь грянула толпа.
Вскоре подле храма заполыхал костер, в кой проворные послужильцы сунули железную пластину. Испытание железом было введено всё тем же ростовским князем Ярославом Мудрым. Обвиняемый в убийстве (не уличенный свидетелями из «добрых» людей), должен выхватить из огня раскаленную добела пластину и донести ее до алтаря церкви. Донесет — не виновен.
Ушак с ужасом смотрел на костер. Его подталкивали к огню послужильцы, а ноги не шли. На низком лбу тиуна выступил холодный пот.
— Чего мешкаешь, Ушак? Докажи князю, народу и Господу свою неповинность. Ну же! — прикрикнул боярин Воислав Добрынич.
— Докажу… всем докажу, — осевшим голосом выдавил тиун и трясущейся рукой вытянул из красных угольев пластину. Ступил шаг к дверям храма, заорал дурным голосом и выронил железо.
— Тать! Душегуб! — взревела толпа.
Василько Константинович вдругорядь поднялся и кинул в многолюдье страшные для Ушака слова:
— В поруб до скончания живота, злодея!
