— Чай, не князь. Поднимитесь, православные. Всех приму. И в тесноте людишки живут, а на просторе волки воют. В лихую годину, чем смогу, тем и помогу.
Полная изба набилась ребятни, а мужикам и бабам притулиться негде. Но Петруха успокоил:
— Есть сарай с сеновалом, конюшня, баня. Разместимся на первых порах. А завтра начнем избенки рубить. Сосны, слава Богу, хватает. Почитай, уж март приспел, солнышко пригревает. Проживем, ребятушки
Конь Лазутки выехал на лесную поляну с другой стороны: Скитник ведал иные потайные тропы.
— Мать честная! — ахнул Лазутка, глазам своим не веря. На поляне выросли несколько маленьких избушек, с такими же маленькими дворишками. А подле них, радуясь погожему майскому дню, носились десятки ребятишек. Один из них, лет пяти-шести, вдруг остановился и с радостным криком кинулся к всаднику:
— Батя! Батеня-я-я!
Лазутка спрыгнул с коня и подхватил на руки старшего сына.
— Никитушка!.. С матерью всё благополучно?
— А то как же, — важно отвечал Никитка. — Мамка моя за старосту, ее все слушаются.
— Ишь ты, — крутанул пышный ус Лазутка. — Мамка в избе у бортника?
— А где ж ей быть? Снедь готовит.
А Олеся (вот уж сердце вещун!) вышла с липовой кадушкой к журавлю. Увидела высокого молодого мужика в голубой льняной рубахе, и кадушка выскользнула из ее руки.
— Лазутка! Любый ты мой!
Счастливо заплакала, зацеловала, заголоубила, и лишь спустя некоторое время, когда на руках супруга оказались все трое ребятишек, обо всем поведала, добавив в конце:
— Ты уж не серчай на меня. К отцу и матери я припоздала. А мужиков и баб с ребятенками пожалела, ослушалась тебя и с собой взяла.
— Да кто ж тебя винит, любушка? Молодец, что взяла. А бортник где?
— С мужиками ушел лес корчевать. Мужики-то надумали пашню орать, кое-кто с житом приехал.
— Далече ли?
— Версты за две. Там не густой перелесок. За неделю управятся.
Мужики встретили своего бывшего старосту и с удивлением и… с напряженным ожиданием. Чего-то скажет человек боярина Корзуна? Да и другое волновало: чем закончилась сеча с погаными?
Лазутка повел разговор с последнего:
— Вести мои будут неутешительны, мужики. Почитай, вся рать на Сити погибла. Сложил голову и наш князь Василько Константинович и брат его Всеволод Ярославский. В живых остался лишь Владимир Углицкий.
Мужики понурились.
— Никак крепки татары? — мрачно вопросил пожилой, коренастый мужик Силуян с рыжеватой бородой.
— Не столь крепки, сколь многочисленны. Каждый наш воин бился с десятком ордынцев. Будь у нас новгородская и киевская дружины, не быть бы со щитом татарам. Бросили нас эти князья, да и не токмо они, вот и пришлось биться из последних сил.
— А что великий князь?
— На Юрии Всеволодовиче самая большая вина. Он все дружины по деревенькам распустил, и сторожевой полк неудачно поставил. Ордынцы к сторожевым подкрались и всех перебили, а когда на стан великого князя напали, он токмо тогда начал дружины расставлять, но поставить полки так и не успел. Основной удар приняло на себя войско Василька Константиновича с его братьями. Князю Юрию Всеволодовичу ордынцы саблей голову отсекли. Взяли нас татары в кольцо, но кое-кому удалось прорубиться, и мне с боярином Корзуном.
— Выходит, живехонек остался наш боярин? — подал голос всё тот же мужик Силуян. И не понятно было: то ли радуется оратай, то ли он огорчен.
— Был поранен, но остался жив.
— Да и у тебя на щеке отметина, — изронил один из мужиков.
— Ордынец сабелькой прогулялся. Слава Богу, вскользь.
— А что слыхать о наших Угожах? — с робкой надеждой спросил другой мужик, худосочный, с острыми, бегающими глазами.
Лазутка вздохнул.
— Нет ныне, Вахоня, ни Белогостиц, ни Угожей, ни других поселений.
Мужиков эта новость омрачила больше других. Бабы заревели, а мужики еще больше насупились: нет тяжелее известия о гибели родного очага.
Лазутка, увидев вместо своего дома черное попелище, долго не мог прийти в себя. Жалость и злость заполонили его душу. Когда думал о свирепых ордынцах, скрипел зубами. Отомстить, отомстить извергам!
Поехал к боярину Неждану Корзуну и зло бросил:
— Ты вот меня к семье отпустил, а я, как увидел свой спаленный двор, так нет у меня иной думы — вновь с погаными схватиться. Поеду татар сечь, они ныне по всем уделам рыскают.
— Глупо, Лазутка. Один в поле не воин. Ну, как богатырь, срубишь несколько голов и сам ляжешь. Велик ли прок?
— Так как же быть, Неждан Иваныч, как быть? — сжимая рукоять меча, горячо спросил Лазутка
— Как? Нам теперь одно остается — выжидать и копить силы, а уж потом вдарить. Терпи!
Прав боярин: на одном полозу далеко не уедешь. И впрямь надо терпеть. Настанет и для татар гибельный час.
С теми чувствами и поехал к лесной избушке бортника…
Удрученные сосельники мяли в натруженных руках войлочные колпаки, тяжко вздыхали и все почему-то поглядывали на Силуяна.
«Знать, большаком выбрали», — невольно подумалось Лазутке.
Так и есть: Силуян кинул на старосту цепкий, схватчивый взгляд и напрямик вопросил:
— Никак к боярину нас сведешь? Аль, может, самому князю донесешь?
Лазутка отозвался не вдруг, замешкался. Не простой вопрос подкинул Силуян.
