— А что-то Авдеича среди вас не вижу.
— Был с утра, а затем в лес убежал борть искать. У него своих дел хватает, — пояснил Вахоня.
— Так — так, — неопределенно протянул Скитник и уселся на выкорчеванное дерево. Думал, скребя черную, кудреватую бороду. Если уж быть честным, то надо непременно боярину о мужиках доложить. Вотчины его обезлюдили, оскудели, в немалой нужде сидит Неждан Иванович. Каждый мужик на золотом счету. Пошлет боярин своих смердов в осиротевшие вотчины и посадит на тягло. Конечно, на первых порах слабину даст, а затем поставит мужиков на полный оброк. Но такая жизнь мужиками не шибко-то и по нраву. Боярин хоть и не прижимист, но своего не упустит. Его двор обширен, всяких хозяйственных служб не перечесть, и все надо заполнить: хлебом, мясом, рыбой, медом, льном… Много всякого припасу надо: на то он и боярин, чтобы не бедствовать… Мужики же, по всему, надумали здесь остаться, на воле, без боярской кабалы. Места дальние, глухие, никто бы и не изведал. Обрастут более просторным избами, срубят часовенку, где можно Богу помолиться, раскорчуют леса, вспашут новины оралами, засеют их житом — и живи, поживай…
А как же Петруха Бортник? После третьего Спаса явятся к нему за медом княжьи люди, увидят деревеньку — и пропадай вольная община. Правда, бывший князь и не ведал, где бортничает на него Петруха. Знали о нем лишь четверо гридней, кои раз в год наведывались к Бортнику. (За Петрухой так и закрепилась эта кличка). Гридни Василька Константиновича. Да они, почитай, все полегли на берегах Сити, едва ли кто из четверых остался в живых. В Ростов вернулась горстка дружинников, но все они из послужильцев боярина Корзуна, так что о заимке Петрухи никто не ведает. А уж новый князь Святослав Всеволодович, тем более ничего не знает. Значит, дело за ним, Лазуткой.
Скитник поднялся с валежины, глянул в напряженные лица сосельников и молвил:
— Я вам никогда недругом не был. Возьму грех на себя. Ни боярину, ни князю о вас не поведаю. Коль надумали здесь лихую годину пережить, оставайтесь.
Мужики и бабы (вот уж русский обычай по любому поводу бухаться в ноги) повалились на колени.
— Премного благодарны тебе, староста!
Николи не забудем милость твою, Лазута Егорыч!
— Может, и сам с нами останешься? Завсегда рады такому старосте.
— Неисповедимы пути Господни, мужики, — загадочно отозвался Лазутка и сел на коня.
Скитник прожил с семьей три дня (успел и с Петрухой наговориться), а на четвертый — пошел седлать коня.
— Куда же ты, любый мой? — обеспокоилась Олеся.
— В Ростов. Надо о тесте разузнать. Не ты ль о родителях беспокоишься?
— Да как же не беспокоиться. Всё же — отец и мать, да и о внучатах тревожатся.
— Всё распознаю. А уж о внуках наверняка горюют. Угожи-то, сама ведаешь…
Лазутка распрощался с детьми, Олесей и помчал в Ростов. В городе ему повезло. Едва успел взбежать на крыльцо купеческого терема, как тотчас столкнулся с Секлетеей, коя увидела въехавшего во двор всадника из окна светелки.
Узнала Лазутку, всплеснула руками, запричитала:
— Горе-то какое, зятек. Доченьку с внучатами татаре загубили! От села — одни головешки, и людей, чу, всех саблями посекли.
— Не реви раньше смерти, теща. Дома ли Василий Демьяныч?
— В отлучке государь мой. На свой страх и риск по торговым делам уехал.
— Смел тестюшка.
— Уж куды как смел. Всюду татары шастают, а он в Новгород подался. Там, бает, басурман нет. Ох, не сносить ему буйной головушки.
— А где же он ране-то был, до татарского набега?
— Да всё там же. Еще в зазимье туда укатил. Вот и сберег его Господь.
— А сама как уцелела?
— И меня Господь в беде не оставил. Все ростовцы город покинули, а я не посмела, волю государя своего исполняла. Строго наказывал: «Пуще глаз дом стереги. Авось и дочка с внучатами приедет». Вот и сидела, всех поджидаючи. А когда татары нагрянули, я на конюшне в сене спряталась. Весь день и всю ночь просидела, а потом, когда шум улегся, в избу потихоньку пошла. Тут у меня и ноженьки подкосились. В избе-то голо, шаром покати. Всё, что годами наживали — псу под хвост. Жито, меды, вина, одёжу, посуду, иконы — всё выгребли. Деревянные ложки — и те забрали. Государь мой две седмицы назад вернулся — и за сердце схватился. Уж так сокрушался, сердешный! Но самая страшная беда, когда о погибели деточек изведал.
Секлетея вновь заголосила.
— Хватит лить слезы, теща. Порадую тебя. Живы твои деточки.
— Ой ли, зятек? — не веря своим ушам, воскликнула Секлетея
— Живы! И Олеся и внуки твои. Токмо сегодня от них.
Секлетея кинулась к киоту (Василий Демьяныч успел поставить новые иконы), закрестилась.
Весь вечер просидел Лазутка у тещи, но самое главное утаил.
— Живы — и слава Богу, а где — не пытай. Мужу скажешь: в надежном месте. Успокой его, когда вернется. Я еще к вам наведаюсь.
Нет, не зря предрекала Мария великую славу двоюродному брату Василька — князю Александру Ярославичу, не зря спорила с владыкой Кириллом, кой продолжал сомневаться в пророчестве княгини.
