И до чего ж неисповедимы пути Господни! Этот треклятый тать изнасиловал ее пятнадцатилетней девчонкой, надругался над ней всей ватагой. Святотатец! И вот теперь, на закате своих лет, она оказалась в разбойном стане Рябца, в той самой атаманской избе, где доживает свой век беглая крестьянка Матрена, а с ней… вот чудеса, так чудеса, бывшая переяславская боярышня Арина Хоромская и ее дочь — красавица Любава, чья красота расцвела в диком лесном урочище. Каких только чудес не бывает на белом свете!
Лесные обитатели даже не слышали о страшном татарском нашествии. Может, это и к лучшему, что не видели они неописуемых ужасов ордынского набега. Но как дальше им жить? Матрена не так уж и здорова, всё чаще и чаще на грудную жабу жалуется. Пройдет два-три года и Матрена окажется на погосте.
Арина пока спокойна. Шестнадцать лет, проведенных в лесной глуши, не прошли для нее даром. Сейчас, на четвертом десятке, она заметно поблекла, руки ее огрубели, но она никогда не унывает, у нее кроткая, уживчивая натура. А вот дочь Любава несколько иная: веселая, задорная и непоседливая. Минуты не посидит на месте, ее всегда куда-то тянет. Но спокойную, невозмутимую мать она, слава Богу, слушается.
Иногда Фетинья обходила вокруг все избы, и сердце ее наполнялось злобой. Сие место должно быть проклято Богом. Все три избы срубили тати, у коих по локоть руки в крови. Эти злодеи не только грабили людей, не только насиловали женщин, но и оскверняли храмы. Нельзя жить на проклятом Богом месте, иначе случится непоправимая беда.
Обо всем этом Фетинья поведала обитателям дома, на что благочестивая Матрена испуганно закрестилась:
— Ты права, матушка отшельница. Страшно слушать твои речи. Но куда же нам податься?
— Есть богоугодное место. Пустынь преподобного старца Фотея.
— Место святое, богоугодное… Но как же нам ниву покидать? Да и супруг мой здесь с детками на погосте лежат. Вы с Аринушкой ступайте, а я уж тут свой век буду доживать.
— И мы с тобой, — без раздумий произнесла Арина. — Ведь ты мне за мать была, а Любаву внучкой называешь. С тобой остаемся, Матрена Порфирьевна.
Фетинья обвела женщин своими еще зоркими глазами и с сожалением вздохнула:
— Вижу, родина не там, где ты родился, а там где ты живешь. Никак, душа человека может прикипеть и к худому месту. Ну да Бог нас рассудит… Вечор уж близко, заночую — и в пустынь.
А вечор собирался на редкость тихим и душным.
— Уж, не к грозе ли, пронеси Господи, — глянула на посиневшее небо Матрена.
— К грозе, — кивнула отшельница.
И часу не прошло, как подул ветер, вначале ленивый и сонный, затем всё говорливей и напористей. Небо же затянулось сплошным аспидно-черным покрывалом; где-то в полуверсте громыхнул гром, затем другой раз, третий, и вот уже на деревушку надвинулся нещадный, дьявольский ветер, да такой адской силы, что принялся ломать кудлатые вершины и целиком выворачивать дерева с корнями. Совсем рядом с треском и шипом заблистали ослепительные змеистые молнии.
Матрена, Арина и Любава со страху спрятались в закут, а Фетинья, черная, косматая, стояла на крыльце и зло бормотала:
— Покарай змеиное гнездо, Господь всемогущий. Сокруши исчадие дьявола!
Рядом с избой быстролетная, стрельчатая молния вонзилась в вековую ель, и она, замшелая и смолистая, тотчас вспыхнула ярым кострищем, и в ту же секунду ударил оглушительный трескучий гром.
Жутко загуляло неистовое непогодье, на избу обрушился невиданный град с буйным ливнем. По земле поскакал белый град с куриное яйцо.
— Карай, карай, Господи! — зловеще кричала Фетинья.
И Господь покарал. Он не только поломал десятки деревьев, но и побил градом весь хлеб.
Матрена, как увидела результат лютой грозы, так и рухнула на краю уничтоженной нивы.
— За что, за что, пресвятая Богородица?!
Поднялась, чтобы воздеть руки к небу и вдруг негромко охнула, схватилась за грудь и осела в истребленное поле.
— Матрена Порфирьевна! — кинулась к ней Арина, но хозяйка испустила дух.
Длительная поездка княгини Марии к великому князю Андрею Ярославичу, Даниилу Галицкому и владыке всея Руси Кириллу увенчалась успехом. То была самая трудная поездка Марии. Свадьба Андрея и дочери Галицкого князя Аглаи состоялась во Владимире. Венчал молодых сам митрополит Кирилл.
Александр Невский при встрече с княгиней с восхищением произнес:
— Поражаюсь, как тебе это удалось, Мария Михайловна. Уму непостижимо! Сомневаюсь, что мне бы удалось уговорить таких разных людей, как Андрей, Даниил и владыка Кирилл. Ей Богу, ты совершила настоящий подвиг.
— Не преувеличивай, князь Александр, — улыбнулась своей мягкой улыбкой Мария. — Это ты у нас совершаешь великие подвиги. Я же… я же просто путешествовала и беседовала.
— Ох, скромничаешь, Мария Михайловна. Твои так называемые беседы дорого стоят. Русь тебе будет всегда благодарна. Исполать тебе[190], княгиня Ростовская, за труды неутомимые и созидательные, — и Александр Невский низко поклонился, коснувшись пальцами правой руки пестрого заморского ковра.
Лицо Марии зарделось. Похвала именитого полководца ее явно смутила.
