Майлз, наморщив лоб, смотрит на меня.
– Ты уже и раньше это делал, – продолжаю я. – Изображал влюбленного по приказу из дворца.
В хижине полутемно, но, кажется, Майлз краснеет, а затем с необычайным интересом принимается разглядываеть свои ботинки.
– Я же говорил, – произносит он. – Монтгомери – придворные. Мой прапрапрадедушка дрался на дуэли вместо прапрапрадедушки Себа. И получил шпагой в глаз.
Я содрогаюсь:
– Бр-р.
Майлз вдруг улыбается, и я вновь вспоминаю, как ему идет улыбка. Его аристократическое лицо теряет жесткость и становится гораздо более приятным и добродушным. Почти что обычный парень.
– Иными словами, мне могли бы поручить нечто гораздо менее приятное, чем проводить время с красивыми девушками.
Я не буду краснеть.
Не буду.
Я отворачиваюсь, чтобы поворошить огонь железным прутом, который лежит возле очага.
– Ты хочешь сказать, что лучше я, чем шпага в глаз? – уточняю я, и Майлз хихикает.
Это очень приятный звук, и я буквально чувствую, как он катится по моему позвоночнику. О господи, пусть дождь скорее закончится.
– Может быть, не лучше, но точно не хуже, – заверяет Майлз, и я смотрю на него.
Зря.
Отрицать бесполезно. Майлз не просто милый. Он НЕВЕРОЯТНО притягательный.
И он смотрит на меня каким-то странным взглядом, который я не могу расшифровать, да и не хочу – потому что – нет, нет, нет, сейчас мне совершенно не нужны сложности. И вообще, я скоро уезжаю. Зачем что-то начинать, если время вот-вот истечет?
Сбросив с себя чары, я встаю, растираю руки и спрашиваю:
– Зачем ты это делаешь? Семейные традиции требуют, чтобы ты прыгал через обруч по приказу из дворца?
Я жду, что Майлз обидится, но он просто прислоняется к стенке и вздыхает.
– Они платят за меня в школе, – отвечает он. – Я имею в виду, родители Себа. А в следующем году они оплатят мне обучение в Сент-Эндрюс.
Даже не знаю, что сказать. Я в курсе, что Майлз предан Бэрдам – это очевидно, – но я полагала, что дело в дружбе, а не в деньгах.
– И не только, – продолжает Майлз. – Помнишь квартиру в Эдинбурге? Это тоже за их счет. А еще в прошлом году у меня болела мама – сейчас она здорова, но тогда были сложности. Ей была нужна частная клиника, специалисты… и они оплатили все счета.
– Майлз, – негромко говорю я, и он смотрит на меня.
Всё это он сказал беспечным тоном, словно поделился какой-то незначительной информацией, но взгляд у него серьезный.
– Я просто хочу, чтоб ты поняла, – произносит он. – Я обязан королевской семье всем. Всем.
Оттолкнувшись от стены, он бросает кепку на стул возле двери.
– Вот почему в тот первый вечер я вел себя по-свински.
– Честно говоря, ты почти всегда, сколько я тебя знаю, ведешь себя по-свински, – замечаю я, и Майлз вновь слегка улыбается.
Волосы у него слегка подсохли и вьются, обретая насыщенный золотистый цвет, а на скулах играют тени.
– О да, – признает он. – И мне очень стыдно. Правда.
Сглотнув, я отмахиваюсь. Сейчас не время становиться друзьями. Когда я осознала, что он невероятно красив, когда идет дождь и горит очаг, и на целые мили вокруг нет ни души…
Но все-таки я не удерживаюсь.
– Ты тоже очень много сделал для Себа. Ты вытаскивал его из неприятностей. По возможности, конечно.
Майлз кивает:
– Это нелегкая работа.
– Я просто хочу сказать – да, Бэрды много сделали для тебя. Но ты всегда возвращал долги.
Майлз изучает мое лицо. И лучше бы он перестал: я чувствую, как у меня поджимаются пальцы на ногах, сердце так и скачет, а щеки горят.
– Спасибо, – негромко произносит он, а затем, наверное, чувствуя себя так же странно, как и я, садится у огня, взяв брошенное мной одеяло и устроив себе из него подстилку. Майлз подтягивает колени к груди и обвивает их руками. Я опускаюсь рядом.
Но не слишком близко, конечно.
Мы сидим молча и смотрим на огонь, а потом я слегка откидываюсь назад, упершись руками в одеяло.
– Думаешь, Глиннис заставила кого-нибудь прострелить нам покрышку?
Майлз смеется и качает головой:
– Не исключаю. Старушка Глиннис – цепной пес режима.
– Пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что ты хоть раз назвал ее старушкой в глаза.
– Нет. Предпочитаю, чтобы мой язык оставался у меня во рту, а не висел у нее на стенке.
Скрестив ноги, я поворачиваюсь к нему:
– Я тебе дам миллион долларов, если ты это сделаешь.
Майлз смотрит на меня, склонив голову набок:
– Миллион?
– Ну или сколько у меня лежит дома в кошельке. Кажется, фунтов пять вашими странными деньгами.
– Знаешь что? – говорит Майлз и тоже откидывается назад. – Я назову Глиннис старушкой, если ты пообещаешь выпить «Кубок Пимма». Залпом.
Я морщусь и высовываю язык:
– Фу.
И он вновь смеется, и я улыбаюсь в ответ, а затем опускаю глаза и понимаю, что наши руки почти соприкасаются.
Майлз прослеживает мой взгляд и перестает смеяться.
Это просто руки, которые лежат на одеяле. Его – изящные, с длинными пальцами, и мои – с облупленным лаком и колечком на мизинце.
