Еще вчера я была обычной студенткой, а сегодня на меня надели ошейник и продали на невольничьем рынке. Я игрушка, вещь, я больше не имею права говорить, пока мне не велят, не имею права поднять глаза, даже плакать не имею права. Я должна делать только то, что желает господин. Он — генерал… джайри, племянник правителя страны, влиятельный человек. Ему меня подарили… вот только нужен ли ему столь щедрый подарок?
Изнутри ошейник обит мягкой кожей, чтобы не натереть шею.
— Вставай! Светлые энке хотят посмотреть на тебя.
Слушаться обязательно.
Я пыталась встать, но у меня отчаянно дрожали ноги. И кроме ошейника — на мне совсем ничего.
Светлые энке разглядывали, прицениваясь. То, что я споткнулась — нехорошо, сразу упала в цене. Если мне повезет…
Палка ткнулась в поясницу — не больно, но настойчиво.
Если не повезет — купят в солдатский бордель, там диковинки тоже любят.
От ужаса темнело в глазах, в ушах звон…
Еще меньше недели назад я сдала философию на пятерку, закрыла сессию, возвращалась домой, планировала махнуть на дачу на выходные…
А теперь меня оценивают светлые энке.
Меня трясет.
— Повернись!
Дернули за цепь на ошейнике, потянули, заставили пройтись … У меня от всего этого темнеет в глазах.
— Что-то сильно тоща. Не больная? — презрительно скривился один. — Пусть зубы покажет.
Толстый, лоснящийся, в шелковой чалме, все пальцы в перстнях. Это он из «хорошего дома»? Тогда у меня мало шансов… Я ему не нравлюсь. Боже, до чего я дошла? Хочу, чтобы меня купил кто-то поприличнее. Отчаянье? А то вон тот, в черном, с обветренным морщинистым лицом, еще уведет меня в какое-нибудь страшное место…
Отчаянье.
И у меня смотрят зубы, умело надавив на челюсть, потому что я сама разжать не могу, зубы сводит от страха. Разглядывают, щупают. Потные горячие пальцы гладят меня по бедру.
— Десять деге, — объявляют цену.
У меня звенит в ушах, слова отдаются эхом, двоятся… Мне сказали — это пройдет, нужно привыкнуть. Еще вчера я не понимала ни слова, а потом мне в шею, у самого затылка, вбили какой-то гвоздь… нет, я так и не поняла, что это было, то ли чип, то ли местная магия, но теперь я понимаю, что они говорят. Только голова раскалывается.
Скорей бы закончилось… от жары и страха мутит и сводит живот.
Но они и не думают торопиться.
— Одиннадцать, — лениво говорит толстый, тот, что в чалме и перстнях.
— Двенадцать, — так же вяло соглашается другой, в красном халате.
— За нее и десять много, — кривится толстый.
Только что, передо мной, он купил темненькую упрямую южанку за две сотни. Та брыкалась и злобно скалила зубы, но не смущалась ни капли, стояла, гордо выпрямив спину. А я…
— Тринадцать, — говорит человек в подобии серого сюртука, застегнутого на бесчисленные пуговицы до самого подбородка.
— Четырнадцать, — отвечает тот, что в красном халате.
— Я не любитель таких, — толстый качает головой. — Бледна и тоща, помрет еще скоро.
— Пятнадцать, — говорит тот, что в сюртуке.
И тот, что в красном халате отмахивается, показывает: «бери, мне больше не интересно».
— Пятнадцать деге — раз…
Я стояла, пытаясь понять, кем может быть этот серый, и что меня ждет. Вряд ли бордель, уж очень чинно…
— Пятнадцать деге — два!
— Шестнадцать, — словно от сердца отрывая, говорит толстый.
— Двадцать! — говорит в сером сюртуке.
Толстый в перстнях горестно качает головой.
— И что ты будешь с ней делать, Эдан-энке? Ее же ни к какому делу не приспособить? Разве что для личных забав?
Тот молчит, даже взглядом не показывая, что вопрос ему интересен.
Зато, я вдруг понимаю, что черный, морщинистый, смотрит на меня с интересом, у него так нехорошо поблескивают глаза.
— Двадцать деге — раз!
— Сорок пять, — говорит толстый.
Тот, что в красном халате, вдруг не спеша поднимается с места, подходит, обходит меня кругом.
— Сорок шесть, — говорит он, без всякого стеснения протягивает руку, мнет мою грудь, тянет сосок.
И я невольно дергаюсь назад, всхлипываю. Ошейник сжимается на моем горле. До боли, так, что невозможно дышать… потом отпускает. Я дергаться не должна, меня предупреждали. Я должна стоять ровно и улыбаться. Иначе — смерть.
- Сорок семь, — говорит тот, что в сюртуке.
