
Еще вчера я была обычной студенткой, а сегодня на меня надели ошейник и продали на невольничьем рынке. Я игрушка, вещь, я больше не имею права говорить, пока мне не велят, не имею права поднять глаза, даже плакать не имею права. Я должна делать только то, что желает господин. Он — генерал… джайри, племянник правителя страны, влиятельный человек. Ему меня подарили… вот только нужен ли ему столь щедрый подарок?
Екатерина Бакулина
Роза Дашваара
1. Невольничий рынок
Изнутри ошейник обит мягкой кожей, чтобы не натереть шею.
— Вставай! Светлые энке хотят посмотреть на тебя.
Слушаться обязательно.
Я пыталась встать, но у меня отчаянно дрожали ноги. И кроме ошейника — на мне совсем ничего.
Светлые энке разглядывали, прицениваясь. То, что я споткнулась — нехорошо, сразу упала в цене. Если мне повезет…
Палка ткнулась в поясницу — не больно, но настойчиво.
Если не повезет — купят в солдатский бордель, там диковинки тоже любят.
От ужаса темнело в глазах, в ушах звон…
Еще меньше недели назад я сдала философию на пятерку, закрыла сессию, возвращалась домой, планировала махнуть на дачу на выходные…
А теперь меня оценивают светлые энке.
Меня трясет.
— Повернись!
Дернули за цепь на ошейнике, потянули, заставили пройтись … У меня от всего этого темнеет в глазах.
— Что-то сильно тоща. Не больная? — презрительно скривился один. — Пусть зубы покажет.
Толстый, лоснящийся, в шелковой чалме, все пальцы в перстнях. Это он из «хорошего дома»? Тогда у меня мало шансов… Я ему не нравлюсь. Боже, до чего я дошла? Хочу, чтобы меня купил кто-то поприличнее. Отчаянье? А то вон тот, в черном, с обветренным морщинистым лицом, еще уведет меня в какое-нибудь страшное место…
Отчаянье.
И у меня смотрят зубы, умело надавив на челюсть, потому что я сама разжать не могу, зубы сводит от страха. Разглядывают, щупают. Потные горячие пальцы гладят меня по бедру.
— Десять деге, — объявляют цену.
У меня звенит в ушах, слова отдаются эхом, двоятся… Мне сказали — это пройдет, нужно привыкнуть. Еще вчера я не понимала ни слова, а потом мне в шею, у самого затылка, вбили какой-то гвоздь… нет, я так и не поняла, что это было, то ли чип, то ли местная магия, но теперь я понимаю, что они говорят. Только голова раскалывается.
Скорей бы закончилось… от жары и страха мутит и сводит живот.
Но они и не думают торопиться.
— Одиннадцать, — лениво говорит толстый, тот, что в чалме и перстнях.
— Двенадцать, — так же вяло соглашается другой, в красном халате.
— За нее и десять много, — кривится толстый.
Только что, передо мной, он купил темненькую упрямую южанку за две сотни. Та брыкалась и злобно скалила зубы, но не смущалась ни капли, стояла, гордо выпрямив спину. А я…
— Тринадцать, — говорит человек в подобии серого сюртука, застегнутого на бесчисленные пуговицы до самого подбородка.
— Четырнадцать, — отвечает тот, что в красном халате.
— Я не любитель таких, — толстый качает головой. — Бледна и тоща, помрет еще скоро.
— Пятнадцать, — говорит тот, что в сюртуке.
И тот, что в красном халате отмахивается, показывает: «бери, мне больше не интересно».
— Пятнадцать деге — раз…
Я стояла, пытаясь понять, кем может быть этот серый, и что меня ждет. Вряд ли бордель, уж очень чинно…
— Пятнадцать деге — два!
— Шестнадцать, — словно от сердца отрывая, говорит толстый.
— Двадцать! — говорит в сером сюртуке.
Толстый в перстнях горестно качает головой.
— И что ты будешь с ней делать, Эдан-энке? Ее же ни к какому делу не приспособить? Разве что для личных забав?
Тот молчит, даже взглядом не показывая, что вопрос ему интересен.
Зато, я вдруг понимаю, что черный, морщинистый, смотрит на меня с интересом, у него так нехорошо поблескивают глаза.
— Двадцать деге — раз!
— Сорок пять, — говорит толстый.
Тот, что в красном халате, вдруг не спеша поднимается с места, подходит, обходит меня кругом.
— Сорок шесть, — говорит он, без всякого стеснения протягивает руку, мнет мою грудь, тянет сосок.
И я невольно дергаюсь назад, всхлипываю. Ошейник сжимается на моем горле. До боли, так, что невозможно дышать… потом отпускает. Я дергаться не должна, меня предупреждали. Я должна стоять ровно и улыбаться. Иначе — смерть.
- Сорок семь, — говорит тот, что в сюртуке.