На секретере стояла зажжённая свеча, и Розалин, дохромав до него, взяла подсвечник и подошла с ним к кровати. Герцог не спал, но и в сознании не был. Его лоб покрывала испарина, губы были приоткрыты, а грудь поднималась едва заметно, но часто. Свободной ладонью Розалин коснулась его лба — огненный.
— О источники, ну за что мне всё это? — Она зажмурилась, борясь с подступавшими слезами. До этого мгновения Розалин была убеждена: её ненависть к Андриану настолько сильна, что даже дар не сможет заставить её помочь герцогу. Но стоило ей увидеть его в постели, по-настоящему больным, и все прежние размолвки показались ей глупыми и несущественными. Она вздохнула — говорили же ей, бороться с собственным призванием бесполезно. И она убедилась в этом в очередной раз. Ведь сейчас единственное, что ей хотелось сделать — это положить горящую зеленоватым светом ладонь на грудь Андриана и увидеть, как он облегчённо выдохнет, а его горячка отступит. — Я неисправима, — прошептала она, качая головой. — А ведь он не заслуживает моего сочувствия.
Подсвечник вернулся на секретер, а инара к герцогу. Она положила дрожащую от волнения и внутренних сомнений правую ладонь ему на грудь и наблюдала, как исцеляющий свет коснулся одежды и устремился сквозь неё к источнику болезни.
Обычно во время лечения она ощущала, где именно находилась хворь, но на этот раз её свет блуждал по телу герцога бесцельно, словно тот и впрямь ничем не был болен. Но только это не могло быть правдой, ведь чем дольше инара пыталась исцелить его, тем больше это отнимало у неё сил. Когда от внезапно навалившейся на Розалин усталости голова её закружилась, а тело прошибло холодным потом, она убрала руку с груди Андриана и прилегла рядом с ним, не в силах пошевелиться.
— Странно, — прошептала она, повернувшись к герцогу и замечая, что он выглядел чуть лучше, но по-прежнему мучился от жара.
Сейчас она могла бы пожать плечами и сказать стражнику, что пыталась, но не смогла излечить Андриана. Однако она впервые столкнулась с болезнью, против которой даже её дар оказался бессилен, потому не торопилась уходить и решила попробовать ещё раз, когда её силы немного восстановятся. Она вздохнула и прикрыла глаза, собираясь ненадолго вздремнуть.
В полудрёме ей привиделась страшная картина. У кареты, ехавшей вдоль обрыва, отвалилось колесо. Карета накренилась вбок, чуть не падая. Из неё донеслись испуганные крики, женскому голосу вторил детский. Розалин вздрогнула и, проснувшись, положила ладонь на лоб герцога — по-прежнему горячий.
— Да, страннее не придумаешь, — собравшись с силами, она вновь попыталась вылечить Андриана. Спроси у неё кто-то, зачем она так старалась ради ненавистного северянина, она бы не сумела вразумительно ответить. Но в тот момент для неё не существовало ничего важнее помощи и вправду заболевшему герцогу. И, конечно, она убеждала себя, что виной тому был её дар, который всегда решал за неё помогать кому-то или нет.
Вторая попытка излечить Андриана далась ей ещё сложнее. Розалин ощутила слабость уже спустя несколько минут и убрала руку, как только почувствовала головокружение. Она устало прилегла на подушку и задремала, а когда открыла глаза, вместо лунного света в комнату уже пробрались первые лучи едва показавшегося из-за горизонта солнца.
Пытаться излечить герцога ещё раз Розалин не решилась. Очевидно, против его болезни дар инары оказался бессилен.
Андриан дёрнулся, скинул с себя одеяло и начал шептать что-то в бреду. Вопреки всем доводам рассудка, Розалин стало жаль этого теперь беспомощного и страдающего мужчину. Как инара помочь она ему не могла, но вспомнила, как однажды в детстве сама свалилась с жаром и мама обтирала её влажной тканью.
Розалин выглянула из комнаты: стражник мерно посапывал, опершись спиной о стену и то и дело касаясь подбородком груди. Вместо того чтобы ещё раз попытаться сбежать, она растолкала его:
— Найди слугу или сам принеси широкий сосуд с водой и небольшой отрез ткани. — Остаться и помочь человеку, у которого и так целый замок слуг, — глупее решения не придумаешь. Позже Розалин будет дивиться ему и ругать себя, но сейчас она просто не могла поступить иначе.
Когда Жак выполнил её просьбу, она поставила воду рядом с кроватью и, смочив в ней ткань, приложила её к горячему лбу Андриана. Потом, вздохнув и окинув полным сомнений взглядом измождённое болезнью тело, решилась развязать рубашку на груди герцога.
Прежде ей никогда не приходилось раздевать мужчин, и теперь её щёки раскраснелись от стыда. Стараясь не обращать на это внимания, она взяла мокрую ткань в левую руку и осторожно провела ею вдоль шеи герцога, опускаясь ниже к ключицам и застывая на груди, едва заметно поднимавшейся и опускавшейся в такт дыханию Андриана.
