Спокойствие не приходило, и душой Жанны прочно завладела причудливая и беспорядочная смесь земных забот и помыслов о небе. Она не знала, на что решиться. Слишком много довелось испытать безыскусному сердцу крестьянской девочки после расставания с родными местами, полной мерой познать тоску, соблазн и причудливые повороты судьбы. Вдобавок ко всему еще и эта новая жизнь, созревавшая в ней. Она чувствовала усталость и даже думать не могла о завтрашнем причастии, одна мысль о котором приводила ее в ужас.
Как и накануне, Франсуа явился с розой в руке. Он посмотрел на девушку и спросил:
— Отчего ты такая грустная?
Жанна не знала, что ответить, не знала, откуда эта тоска, переполнявшая ее сердце и сквозившая во взгляде. Она поставила вторую розу к первой.
Франсуа быстро повторил с Жанной выученное накануне и перешел к новым объяснением. Когда он упомянул слово «звезда», Жанна вспомнила об Исааке Штерне и разрыдалась.
— Жанна! — воскликнул взволнованный Франсуа. — Ты и правда не хочешь мне объяснить, в чем дело?
Она помотала головой и вытерла рукавом слезы. Вид у Франсуа был потрясенный. Жанна выбежала, чтобы умыть лицо и насухо вытереться.
— Чем я могу тебе помочь? — спросил Франсуа, когда Жанна снова уселась за стол.
— Будь со мной.
Впервые она дала понять, что Франсуа занимает какое-то место в ее жизни.
Они вернулись к занятиям. Франсуа объявил, что на очереди у них грамматика и искусство строить фразы, дабы точнее выразить свою мысль.
— А разве это не происходит само собой? — спросила Жанна.
— Происходит. Именно поэтому большинство людей говорят так коряво.
— И я тоже?
— Ты говоришь на удивление складно для крестьянки, каковой ты себя называешь. Но знание правил тебе не повредит.
— Отчего это мы должны писать по правилам, если, к примеру, говорим как хотим?
Франсуа переварил эту мысль и расхохотался.
— Я что, сказала какую-то глупость?
— Нет, совсем напротив. Просто все, что ложится на бумагу, должно быть написано правильно. Бумаге суждена долгая жизнь. На латыни говорится
— Я и латынь должна буду выучить?
— Если когда-нибудь захочешь читать ученые книги, я научу тебя самому главному.
— А среди ученых людей есть женщины?
— Нет, — ответил Франсуа с улыбкой. — Университет полагает, что им не нужны знания, ибо женщины подвержены дьявольским соблазнам и могут употребить ученость во зло.
— И это правда? — нахмурилась Жанна.
Франсуа от души рассмеялся.
— Не думаю, что мужчины в этом смысле благонадежней женщин, — сказал он наконец.
Франсуа открыл чернильницу и подал Жанне перо. Потом он стал диктовать ей строки, которые знал наизусть:
Закончив, он взял бумагу, прочел написанное и исправил ошибки.
— Красиво, — сказала Жанна. — Это кто сочинил?
— Давид.
Жанне ничего не говорило это имя, и Франсуа объяснил:
— Жил когда-то давно такой еврейский царь.
— А как ты узнал эти стихи?
— Они есть в Библии.
— В Библии есть сочинения евреев?
Франсуа снова не смог сдержать смех.
— Да там только они и есть!
— Если всю Библию написали евреи, отчего мы тогда их не любим?
— Потому, что они смышленей нас, — сказал, смеясь, Франсуа.
Жанна снова вспомнила Исаака.
— Пошли за твоим заработком, — сказала она.
Они спустились вниз, и Франсуа спросил:
— Ты хочешь, чтобы я остался с тобой?
— Не сегодня, — ответила Жанна.
Она едва не согласилась, но эта завтрашняя исповедь…
— Жанна, если я тебе понадоблюсь днем, пошли твоего мальчугана в гостиницу «Красная дверь», это недалеко от улицы Сорбонны. Пусть спросит Франсуа де Монкорбье.
— Кто это?
— Я.
— Но ты же назвался иначе?
— Да, Вийон. Это имя моего приемного отца. Не забудешь?
Франсуа повторил адрес и откланялся.
Надо бы расспросить его об этих именах. И еще кое о чем любопытном: его тяге к мальчикам.
Жанна сказала на исповеди лишь неизбежную, да и то тщательно приглаженную правду. Да, до недавнего времени она была девственницей, но месяца два назад стала жертвой насилия.
— Это не грех, дочь моя, если вы не получили удовольствия. А что, если ее заставили получать это самое удовольствие?
— Вам было приятно?
— Я совсем не могла сопротивляться.
— Это случилось с вами впервые?
— Да, отец мой, — не дрогнув, сказала Жанна.
Если бы она рассказала все как было, отец Мартино счел бы ее мало что уличной потаскушкой, но еще и матерью без мужа. Но он не стал расспрашивать дальше и прошелся по остальным смертным грехам. Нет, она не завистлива. Не чревоугодница. Не гневлива. Не желает добра ближнего. Она не убийца. Отец Мартино особенно упирал на сребролюбие.
— У меня почти ничего нет, — сказала Жанна, — я всего лишь несколько недель зарабатываю себе на жизнь.
— Не забывайте, дитя мое, что добрые дела зачтутся вам на небесах.
— Не забуду, отец мой.
