Только теперь Лус поверила в серьезность того, что произошло с сестрой. Серьезный тон интервью с инспектором Гарбансой даже немного встревожил ее. Она поняла, почему Дульсе решила идти в полицию, по-видимому, это было правильно, выражаясь высокопарно, с гражданской точки зрения. Однако эта сторона жизни волновала Лус куда меньше, чем обычная, бытовая. А с точки зрения простого обывателя, как верно и говорил инспектор, лучше было держаться от всех этих мафиозных разборок подальше. Лус задумалась. Улетать в Мехико завтра утром совершенно не входило в ее планы, тем более теперь, когда у нее завязался такой интересный и многообещающий роман. С другой стороны, иначе Дульсе пойдет в полицию, а это может привести к самым непредсказуемым последствиям...
—Так ты... — все еще не зная, что решить, задумчиво сказала Лус.
— Да, — твердо ответила Дульсе. — Если хочешь, я ставлю вопрос так: или мы завтра уезжаем первым же рейсом, или я иду в полицию. Впрочем, — добавила она, подумав, — если хочешь, ты можешь остаться, я не могу тебе приказывать.
— Слушай, Дульсита, но ведь они тебя теперь не узнают. — Лус сделала последнюю попытку убедить сестру. — Они ведь видели тебя с длинными волосами, в джинсах, а теперь, когда ты подстриглась...
— Нет, Лус, — покачала головой Дульсе, — это еще не все. Мне показалось...
И Дульсе рассказала сестре о своих подозрениях, о набросках, которые были выброшены, о тени на лестнице. Это звучало не очень убедительно, но Лус видела, что сестра испугалась не на шутку.
— Хорошо, — сказала Лус, — я согласна. Давай уедем. Только, пожалуйста, не ходи в полицию. Я сейчас позвоню Пабло, он нас проводит.
Так оправдались самые пессимистические прогнозы комиссара Гарбансы.
Мехико встретил сестер проливным дождем, как будто тоже досадовал на то, что каникулы окончились слишком рано. Рикардо Линарес встретил дочерей в аэропорту и вез домой на своей машине. На все вопросы, почему девочки решили вернуться на три дня раньше, он получал какие-то непонятные уклончивые ответы. Так и не разобравшись в каких-то бессвязных репликах, Рикардо тем не менее весьма встревожился. Ему казалось, что дочери все время чего-то не договаривают. Оставалось только надеяться, что, возможно, Розе или Томасе они расскажут, что все-таки произошло в Акапулько.
Тетя Кандида, хотя и ждала племянниц, всплеснула руками, увидев их на пороге дома.
— Лусита! Дульсита! Да вас теперь не отличишь одну от другой! Да что же вы, девочки! Что стряслось-то! Мы уж тут с Томасой и с вашей мамой сидим и не знаем, что и подумать! Дульсита! — вдруг воскликнула она. — А где же твой мольберт, неужели потеряла?!
Сестры молчали.
— Кандида, дай девочкам прийти в себя, пусть немного отдохнут с дороги, — раздался с лестницы, ведущей на второй этаж, голос Томасы. — Видишь, как они измучились, а ты сразу же нападаешь на них с расспросами.
Томаса хорошо знала девочек, ведь они были ей практически родными внучками. Она видела, что сестры вернулись неспроста. Видимо, в Акапулько что-то произошло и они еще не знают, что рассказывать. Нужно дать им время опомниться. Томаса была уверена, что уж ей-то удастся в конце концов узнать правду.
— Да, Кандида, — поддержал Томасу Рикардо, — пусть они немного отдохнут, а тогда и поговорим. Попроси Селию приготовить кофе.
Сестры поднялись наверх, но прежде чем разойтись по своим комнатам, Лус на несколько минут зашла в комнату Дульсе.
— Ну что будем говорить? — зашептала она. — Я надеюсь, ты помнишь про наш уговор — никому ни слова. А то папа, я уверена, потащит тебя в полицию, и еще неизвестно, чем все это кончится.
Дульсе вздохнула:
— Папа, наверно, будет прав.
— Опять ты за свое! - рассердилась Лус. - Пойми, теперь мы уехали из этого Акапулько, и вся эта мафия осталась там, они, даже если захотят нас искать, ни в жизнь не найдут. Не хватало еще, чтобы папа решил отправить нас куда-нибудь в Штаты или еще подальше.
Дульсе удивилась. Еще месяц назад перспектива уехать в США или тем более в Европу показалась бы ее сестре привлекательной. Видимо, ее отношения с Пабло гораздо серьезнее, чем кажутся со стороны.
Лус тем временем продолжала:
— Надо придумать, что мы будем говорить. Главное — говорить одно и то же, чтобы нас не поймали на противоречиях. Итак, ты заболела...
— У меня депрессия, — поправила Дульсе. — В этом их будет очень легко убедить, потому что у меня действительно депрессия.
— Вот и прекрасно! — сказала Лус. — Но почему ты вдруг впала в это состояние? Может быть, несчастная любовь?
Услышав это предположение, Дульсе только презрительно фыркнула:
— Чепуха какая!
— Вовсе не чепуха, сама когда-нибудь в этом убедишься.
— И как мы несчастной любовью объясним исчезновение мольберта? — с иронией спросила Дульсе.
— Да, — вспомнила Лус, — мольберт! — Она задумалась. — Тогда вот что! На тебя действительно напали — вчера вечером. И отняли у тебя мольберт.
— Зачем им мольберт, подумай сама! — возразила Дульсе. — Это для вора совершенно бесполезная вещь!
