Лус сидела как на иголках. Слушать стихоплетство, помноженное на музыкальную галиматью, было выше ее сил. Заметив, что падре Игнасио поднимается, она облегченно вскочила вслед за ним. Тереса была уже на сцене и приготовилась дирижировать публикой. «Бедная Чата! И ведь это я ее втравила!» — укоряла себя Лус. Поймав взгляд Лус, Тереса подмигнула ей.
Падре и Лус направились к воротам парка и некоторое время шли молча; слышалось бодрое контральто Тересы, за которым хор слушателей занудно подтягивал:
Быстро спускались сумерки. Наконец Лус спросила:
— Падре, я следила не очень внимательно и, кажется, не очень поняла. Что он сказал про апостола Павла?
— Нет, дочь моя, мне показалось, что ты все правильно поняла: недостаточно кричать «Христос! Христос!», чтобы Спаситель заговорил твоими устами. А что же касается апостола Павла... — Падре чуть помедлил. — Он ничего не говорил о вреде чая и кофе, не занимался рекламой минеральной воды. Он не звал заниматься аэробикой и культуризмом, он сказал коринфянам: «Прославляйте Бога и в телах ваших, И В ДУШАХ ВАШИХ, КОТОРЫЕ СУТЬ БОЖИЙ». И он же сказал: «Господь знает мудрствования мудрецов, что они суетны». Каждый славит Господа, как умеет. Если для кого-то путь к Господу лежит через минеральную воду — в этом нет ничего страшного. Многие столпники и пустынники отрекались от благ телесных. Отречение их было во имя благ духовных, и через это они достигли святости. Но отречься от кофе во имя гладкой кожи и сотворить кумир из яблочного сока — большой грех. А кощунственно проповедовать, что в этом и заключается служение Господу, — это верх гордыни. Тот же апостол Павел сказал, что Творец наш уловляет мудрых в лукавстве их. Впрочем, Господь милостив к заблудшим в своем неразумении.
Несколько минут священник и Лус медленно шли в полной тишине. Лишь песок поскрипывал под ногами. Потом падре Игнасио продолжил:
— Да, все мы рабы Господа нашего и преданы Ему телом и духом. Сей же грешник не только проповедует, но и думает, кажется, больше о брюхе, чем о духе...
Приближаясь к выходу, Лус спросила:
— Куда вы сейчас, падре?
— Молиться. Помолись и ты, Лусита, об этом заблудшем докторе Гонсалесе. Все мы смертны, и срок дней наших знать нам не дано. А ведь этот щеголь может представить пред очи Господа свое моложавое тело, обронив по дороге душу. Мой долг молиться, чтоб Господь не допустил этого. — Падре говорил вполголоса, но Лус казалось, что эти неторопливые слова резонируют и раскатываются у нее в голове. Внимательно взглянув на глубоко задумавшуюся девушку, священник вдруг улыбнулся и совсем другим голосом добавил: — А после молитвы пропущу стаканчик. Глядишь, у Господа найдется еще немного терпения на старого грешника!
У ворот они попрощались, и тут же сзади раздался голос Тересы:
— Эй, Лусита!
Лус оглянулась. К ней стайкой приближались подруги. Чата, как всегда, тараторила:
— Ну что, я так и сказала девчонкам, как тебя увидела: хорошо бы Лус сбежала, когда мы затянем это занудство. А то, чего доброго, в обморок грохнется. Правда, девочки? И откуда ты вообще взялась? Я думала, что ты раньше придешь Вила послушать, вы же приятели. Ах да, он сказал, что ты кавалера завела. Не этот ли пупсик, к которому ты подсела? По-моему, старикан не противный. А как тебе Вил? Симпатяга. Дурачок, правда.
На Чату невозможно было сердиться.
— Тпр-ру! — низким грудным голосом остановила Тересу одна из подруг.
Все хохотали, громче всех сама Тереса.
— Ну, Леонора, ты даешь! А я-то беспокоюсь, что у нас не ставят русских опер и ты пропадешь со своим басом! В крайнем случае, вернешься в Чьяпас и будешь притормаживать мулов по другую сторону Сьерра-Мадре! Ну хорошо, давай по порядку. — Тереса повернулась снова к Лус. — Вил обещал...
— Какой Вил?
— Вот те раз! Перебросила своего дружка на меня
— Ой господи, это ты про этого Гонсалеса? - только сейчас сообразила Лус. - Так я же его сегодня в первый раз увидела.
— Вот прохиндей. А мне все уши прожужжал: Лусита то, Лусита се. Лусита по вечерам с кавалерами, а то бы она сама... Только Чате, лучшей подруге, она может доверить подбор ансамбля...
— Он был на нашем последнем концерте, а потом узнал в ректорате мой телефон. Но за те пять минут, что он гнусавил по телефону, я чуть не уснула. Ну, думаю, пусть Чату усыпит, может, в книгу Гиннеса попадет.
— «Гнусавый» — это ты зря, он парень что надо.
— Вот и я смотрю: в прошлую среду я дала ему телефон Чаты Гутьеррес, а сегодня вместо нее поет «несравненная Тереса». — С Чатой трудно было не сбиться на ее игривую манеру. — А сегодня гуляю по парку, дышу воздухом, вдыхаю ароматы цветов, слушаю пение птиц — и вдруг эти козлиные рулады твоим голосом. Бегом побежала, думала, бедняжка Чата свихнулась. Про гнусавого динозавра я и думать забыла...
