– Не стоит благодарности, – продолжал Габриэль. – Если вы, допустим, крупный магнат и провернули выгодную сделку, вам можно трубить об этом на всех углах – вас только уважать больше будут. Еще можно признать, что вы написали недурную картину. Выиграли партию в гольф – никто не мешает хвастать всем встречным-поперечным. Но вот героизм во время войны… – Он покачал головой. – Надо, чтобы о ваших подвигах разливался кто-нибудь другой. Карслейк в таких делах не годится. Ему, как и всем истинным тори, свойственна склонность к преуменьшению собственных заслуг. Все, на что они способны, – клевать противника, вместо того чтобы громко прославлять своих сторонников. – Он снова замолчал. – Я попросил своего бригадного генерала приехать сюда и выступить на следующей неделе. Может, ему удастся ненавязчиво внушить местным, какой я молодец, но, разумеется, прямо я его ни о чем не просил. Неловко, знаете ли…
– Не стоит переоценивать – я имею в виду как ваши военные заслуги, так и сегодняшнее маленькое происшествие, – заметил я.
– Но не следует и недооценивать сегодняшнего происшествия, – возразил Габриэль. – Вот увидите, скоро все вспомнят о моем кресте. Просто бог послал мне ту девчонку. Надо будет завтра навестить ее и подарить куклу или что-то в этом роде. Кстати, тоже неплохая реклама.
– Пожалуйста, – попросил я, – удовлетворите мое любопытство. Предположим, на причале в тот момент никого бы не было, никто, ни одна живая душа не видела бы, что случилось. Вы бы и тогда прыгнули в воду за девочкой?
– А что толку, если бы никто меня не видел? Мы бы оба утонули, и никто не узнал бы о происшествии, пока наши трупы не прибило бы волнами к берегу.
– Значит, вы пошли бы домой и дали бы ей утонуть?
– Нет, ну зачем же. За кого вы меня принимаете? Я человек гуманный. Я тогда с быстротой молнии обежал бы причал, спустился по ступенькам, взял лодку и погреб бы что есть мочи к тонущей девочке. Если бы повезло, я бы ее выудил, и она пришла бы в себя. Я сделал бы для нее все, что в моих силах. Детей я люблю. – Помолчав, он вдруг спросил: – Как по-вашему, даст мне министерство торговли дополнительные талоны на одежду? Мой костюм после прыжка в воду никуда не годится… В правительственных организациях сидят такие скряги!
Сделав такое практическое замечание, он отбыл.
Я много думал о Джоне Габриэле. Никак не мог решить, нравится он мне или нет. Вопиющий цинизм отталкивал, но его откровенность подкупала. Что касается точности его суждений, вскоре я получил достаточные подтверждения того, что его оценка общественного мнения оказалась абсолютно верной.
Первой поделилась со мной своими мыслями леди Трессильян, когда принесла мне книги.
– Я всегда, всегда чувствовала, – запыхавшись, произнесла она, – что майор Габриэль – по-настоящему достойный человек. То, что произошло, подтверждает мою догадку!
– В каком смысле? – спросил я.
– Он не высчитывал выгоду. Взял и прыгнул в воду – а ведь сам не умеет плавать!
– Какой смысл был в его поступке? Я хочу сказать, без посторонней помощи он вряд ли сумел бы спасти ребенка.
– Да, но он не размышлял над этим. Я восхищаюсь его поступком! Он действовал, повинуясь смелому порыву. Никакого расчета!
Да уж, о расчетливости Габриэля я мог бы ей кое-что порассказать.
Зардевшись, словно девочка, она продолжала:
– Как меня восхищают истинные храбрецы…
«Еще одно очко в его пользу», – подумал я.
Миссис Карслейк, темпераментная дама, в которой было нечто кошачье, – она мне не нравилась, – ударилась в сентиментальность:
– Никогда не слыхала о более смелом поступке! Знаете, мне рассказывали, будто во время войны майор проявлял просто чудеса отваги. Он абсолютно бесстрашен – абсолютно! Все подчиненные просто боготворили его. Он больше чем герой! В четверг сюда приезжает его командующий. Я наберусь наглости и выспрошу его обо всем. Разумеется, майор Габриэль рассердится, если узнает о моих планах, – он ведь такой скромный!
– Конечно, ему удается произвести такое впечатление, – сказал я.
Двусмысленность моего замечания ускользнула от ее внимания.
– Я на самом деле считаю: нашим славным храбрецам не стоит зарывать свои таланты в землю. Об их подвигах должны услышать все-все! Мужчины так молчаливы. По-моему, долг женщин – рассказывать то, о чем они умалчивают. Знаете, теперешний наш член парламента, Уилбрэм, всю войну просидел в какой-то конторе.
Что ж, Джон Габриэль заметил бы, что миссис Карслейк мыслит в нужном направлении. Она все фонтанировала и фонтанировала, но при этом ее маленькие черные глазки хитро поблескивали.
– Какая жалость, – заявила она, – что мистер Норрис – коммунист!
– В каждой семье есть своя паршивая овца, – заметил я.
– У них такие жуткие идеи! Они ведь против собственности.
– Они выступают также против других вещей, – возразил я. – Во Франции движение Сопротивления – по большей части коммунистическое.
Перед такой трудной проблемой миссис Карслейк спасовала…
У миссис Бигэм Чартерис, которая зашла за какими-то циркулярами, было свое мнение относительно происшествия в порту.
