– Как, по-твоему, я должна на это ответить? Серьезно? Если я скажу «да», стану самой плохой дочерью в мире. А если скажу «нет», тогда… тогда… тогда… как будто ничего не случилось. А это не так. И не так уже давно.
– Это я виновата, да? Надо было тебя поддерживать.
– Какого черта? – Розалина уставилась в раковину, словно искала ответы… или терпение… или чайную ложку, потому что она могла поклясться, что раньше их было шесть. – Речь не о тебе. И, прошу, не переводи разговор на себя.
– Я не хотела, но… в тебе столько злости, дорогая. И я знаю, что не была такой, как матери твоих друзей или как ты с Амели. Что я сделала выбор в другую пользу. Но я действительно считала, что подаю хороший пример.
Вытерев руки, Розалина пошла ставить чайник. В данный момент это казалось проявлением сострадания для них обеих.
– Я не хотела, чтобы ты была похожа на других мам. Я просто хотела, чтобы ты, ты и папа, иногда меня слушали. А не считали, что лучшее будущее для меня – стать вашей копией.
– Мы слушали, дорогая.
– А ты не думаешь, – Розалина очень осторожно поставила кружку, – что раз я только что сказала тебе, что ты никогда меня не слушаешь, а ты в ответ категорически возражаешь, это говорит о том, что, может быть, ты слушаешь меня не так часто, как тебе кажется?
Корделия Палмер открыла рот, потом снова закрыла. Затем сказала:
– Мы всегда тебя поддерживали. Ты хотела стать врачом, и мы сделали все возможное, чтобы это случилось. Ты хотела оставить Амели и воспитывать ее сама, мы поддержали тебя и в этом и давали деньги, когда они были нужны. И даже сейчас, когда ты на телешоу, мы присматриваем за твоей дочерью каждые выходные.
– Мама… – Розалина устала от конкурса, от съемок, от работы, которую ей еще предстояло сделать, и пока не разобралась в этом сама настолько, чтобы объяснять это кому-то еще. – Если ты будешь спорить со мной каждые две недели до конца моей жизни, то я не знаю, смогу ли это выдержать.
– Такое ощущение, что ты уже решила эти ужасные вещи за нас. За меня. И не разрешаешь нам защищаться.
– Ты не в Дискуссионном обществе Оксфордского университета. Это не дебаты. Нельзя использовать логику и доказательства, чтобы доказать мне, что ты не заставляла меня чувствовать себя грустной и никчемной.
– Дорогая, это неч… – Лицо Корделии исказилось. – Я заставляла тебя чувствовать себя никчемной?
– Да, словно я тебя подвела. Как будто я только и делала, что подводила тебя. Потому что у меня должна была быть удивительная жизнь, похожая на твою. А вместо этого я хотела иметь дом, ребенка и кухню, где всегда пахнет чем-то чудесным.
Конечно, кухня Розалины сейчас пахла «Фейри» и раздражением, но… это мелочи.
Взгляд Корделию говорил, что она вот-вот расплачется. И не как обычно, в стиле «Я хочу, чтобы тебе стало плохо и ты смирилась с моим бредом».
– Потому что я не давала тебе этого, пока ты росла?
– Нет. Я имею в виду… нет. Это то, что мне нравится. И мне можно это любить. Даже если это мелочи и они кажутся глупыми остальным.
– Но, – Корделия быстро заморгала, – ты можешь иметь гораздо больше. У тебя могло быть все. Я постаралась, чтобы у тебя было все.
– Только послушай себя. – Поскольку Амели спала наверху, Розалина не могла кричать, да и не хотела. – Ты только что сказала, что хочешь, чтобы у меня было все. Почему мне нельзя это?
– Потому что… Потому что это то, что было у моей матери, что было у всех, с кем я ходила в школу. И мне пришлось бороться всю жизнь, чтобы этого не было. И я поклялась, что с тобой этого никогда не случится, а теперь, – Корделия прикрыла глаза рукой, – ты как будто бросаешь мне это обратно в лицо.
– О, мама.
Розалина поставила две плохо заваренные кружки с «Эрл Греем» на кухонный стол и опустилась на табурет. Она плохо помнила своих бабушку с дедушкой. Лишь смутные воспоминания об идеальном доме, маленькой, щуплой женщине и мужчине в кресле, который кричал: «Мэри, где мой чай?»
– Прости. Я не хотела, чтобы ты столкнулась с этим… лицом к лицу. Это… Я не ты. Мы хотим разного, и это нормально. Потому что… потому что… – Розалина втянула воздух так быстро и глубоко, что у нее почти закружилась голова. – Я так горжусь тобой. Ты поистине гений. И мне повезло, что у меня такая блестящая, всемирно известная, немного рассеянная мать, которая всегда отстаивает то, во что верит.
Теперь Корделия плакала открыто, неприглядно, по-настоящему.
– Я не хочу, чтобы ты была не такой, какая ты есть, – сказала ей Розалина. – Мне просто нужно, чтобы ты позволила мне быть такой, какая я есть.
Розалина пошла за коробкой салфеток, чтобы Корделия могла вытереть глаза. Затем они допили чай в тишине, полной недосказанностей.
– Я постараюсь, дорогая, – наконец сказала Корделия. – Я очень постараюсь.
Не совсем то, что она хотела, но и это было неплохо. Это было больше, чем Розалина ожидала.
– Спасибо.
– Твоему отцу… Твоему отцу понадобится некоторое время.
– Ничего.
Корделия смотрела на нее почти умоляюще.
– Только не надо… Он хороший человек. Просто…
– Знаю.
