Девчушка вздрагивает – неужели она помнит родную речь? Тогда что-то не выкладывается. Фраза, что я произнёс, значит буквально следующее: 'Если будет мало, то добавят ещё'. Она оборачивается, потом произносит на саури:
– Дяденька, вы знаете мой язык?
– Сколько тебе лет, девочка?
– Семь.
– Когда умерли твои родители?
– Три года назад. Их убили.
– Как ты уцелела?
– Меня забрала женщина. Пожалела. Не дала убить. А вы…
– …меня не убьёте?
Отрицательно мотаю головой. И одновременно думаю, как же мало мы знаем о саури. Скажем, задержка в развитии. Физическом, но не умственном. Их исключительная память. Впрочем, последнее, как раз, известно. Так что неудивительно, что ребёнок не забыл родную речь…
– Не бойся. Твои беды закончились, и я думаю, что моя жена будет рада иметь дочку соплеменницу…
– Ваша жена?
– Она такая же, как ты, малышка.
– Хейе, хейе, юмино…
…Кушай, кушай, девочка… Маленькая саури снова берётся за ложку. Как же она голодна! Если я привезу её в Парда, может, Ооли простит меня?..
– Как тебя зовут, малышка?
– Аами.
– Почти как меня. Можешь звать меня папа Атти.
– Аати?
Двойное фиорийское 'т' ей с первого раза не даётся. Я мягко поправляю её, и вторая попытка более удачна.
– Папа Атти?
– Марри Атти…
Она вздрагивает. Отставляет ложку в сторону. Затем соскальзывает с моих ног, ухватывает свою повязку, закрывающую её лицо и острые ушки, повязывает.
– Шамьи.
– Разве ты наелась? И куда ты пойдёшь?
– Куда-нибудь.
…Шурика с удивлёнными глазами смотрит на нас обоих, как мы общаемся на совершенно незнакомом языке между собой.
– Ты станешь моей дочерью.
– Вы обманываете. Я не могу стать вашей дочкой. Мы – разные.
– Можешь. Так что оставайся. Мы скоро возьмём Кытх и уедем отсюда в другое место, в мою страну Фиори. Моя жена очень добрая женщина, которая будет любить тебя, как родную. А других детей у нас нет. Так что ты будешь нашей любимой дочкой.
– У вас нет детей, потому что вы – разные?
– Совсем нет. Просто мы поженились слишком поздно, мне пришлось уехать на войну.
– Останешься?
– А вы меня не обманете?
– Я – владетель. Моё слово крепче камня.
– Мне снова придётся всё время прятаться?
– Нет. В Парда, так зовётся мой дом – точно нет. А здесь к тебе привыкнут. Быстро.
Аами колеблется. Ей и хочется поверить, и одновременно ребёнок саури боится. Видимо, жизнь у неё была не сахар. Естественно! Если её родителей убили… Да и неизвестно, какого ей было у той женщины, что пожалела её. То, что жилось ей нелегко – понятно. Ей семь лет, а выглядит на четыре года. Привычка прятать лицо. Недоверчивость и настороженность. М-да… Придётся попотеть, пока она снова станет нормальным ребёнком… И тут вмешивается Шурика, что-то произнося на тушурском наречии. Вот уж действительно – дети усваивают новое гораздо быстрее взрослых! Два месяца при нас – а уже болтает на всеобщем почти свободно. Саури вздрагивает, чуть наклоняет голову под покрывалом к плечу, смотрит на меня недоверчиво. А маленькая тушурка переводит:
– Я сказала, что ты добрый, и очень хорошо ко мне относишься.
– Спасибо, Шурика…
– А на каком языке вы с ней разговаривали, дядя?
– В моей стране живут такие, как она. И я знаю их наречие. Моя супруга из её племени…
– У-у-у…
Тянет внучка доктора, но тут появляется запыхавшаяся Гуль, её новоиспечённая бабушка. При виде двух девчушек со мной, она застывает на месте, потом испуганно кланяется, но я машу рукой:
– Ты вовремя! Иди сюда.
– Её зовут Аами.
– Девочка – сирота. И я забираю её к себе. Станет моей дочкой. Так что если Шурика станет теперь пропадать у меня в шатре – не волнуйся…
– Мне нужно, чтобы ты подобрала Аами что-нибудь из одежды, на первое время. Пока не сошьют новое. Ещё нужно девочку отмыть. Без лишних глаз.
Женщина кивает. Молча. Она вообще старается обходиться минимумом слов, наверное, плохо знает всеобщий. Впрочем, удивительно, что он ей вообще известен. Тушурцы не поощряют обучение своих женщин чему-либо кроме готовки и шитья…
