– Хочешь, чтобы то, что уже произошло, было каждую ночь, или станешь служанкой молодой госпожи?
– Пощадите, пощадите! Только не надо опять!!!
Так. Значит, понимаешь… Отлично. Наклоняюсь, режу верёвки на её ногах. Ого! Знакомые следы… Руки привязываются к ногам. В локтях к коленям. Вплотную. Получаются этакие четвереньки. Хочешь, заваливай на спину. Хочешь – заходи со спины. Ей никуда не деться… Пользуй, как пожелаешь, и сколько захочешь. Куда удобнее, чем возня с кольями, которые надо где-то найти, да ещё забить в землю, осенью промёрзшую и твёрдую, как асфальт. Причём забивать надо глубоко, чтобы пленница не вырвалась. А дёргаться та будет изо всех сил. В общем, пока всё подготовишь для процесса – любое желание пропадёт… Отцепляю от седла небольшой жгут верёвки, привязываю его к рукам и беру конец в руки. Снова залезаю в седло и трогаю Вороного. Шагом. Женщина без сна, замёрзшая. Утром на землю упал иней. Голодная. Да ещё после того, как её не раз изнасиловали… Взять бы её в седло, да это будет совсем перебор. Доковыляет, как-нибудь… По мере того, как приближаемся к лагерю, её шаги становятся всё медленнее, верёвка натягивается и дёргает коня. Оборачиваюсь – неужели свалилась? Всё куда прозаичнее – пока мы ехали в одиночестве, всё было нормально. А когда нам стали попадаться люди, то тушурка засмущалась своего разодранного платья. Впрочем, разодрали то на совесть, от горла, до земли. Такие две половинки. Как ни держи края – всё-равно, то живот видно, то ноги мелькают. В это время, да для такого народа – позор неизбывный. Впрочем, чего она дёргается? Её ведь вообще. Изнасиловали. Значит, дорога одна – умереть… Словом, запуталась женщина в собственных лохмотьях. И упала. Ну что с ней делать… Разворачиваю жеребца, приближаюсь к ней. Она торопливо вскакивает, платье распахивается, и я вижу довольно полную и красивую грудь, всю в багровых кровоподтёках.
– Ай!..
Она, словно ёж, сворачивается прямо на земле в клубок, натягивая на себя свои лохмотья. Я молча отцепляю от седла воинский плащ, благо у меня всё, как полагается по Уставу, бросаю ей:
– Прикройся.
Тушурка кое-как разворачивает ткань, понимает, что это, тут же, уже не обращая внимания ни на какие условия, торопливо застёгивает пуговицы. Собственно говоря, это не совсем плащ, а, скорее, плащ-палатка. Довольно большой квадрат ткани с прорезью для головы. Так что через мгновение голое тело скрыто под плотным брезентом армейского образца, и дальше мы уже движемся более-менее спокойно… Останавливаю Вороного возле повозки Долмы, зову лекаря. Наш госпиталь пойдёт в последнюю очередь, так что оба медикуса пока ещё тут. Старик высовывается, при виде меня улыбается. Ну, как-никак, будущий сюзерен. Да ещё и обещает внучку пристроить… Но при виде прикрытой армейским плащом тушурки мрачнеет.
– Вы что-то хотите, сьере граф?
– Гуль дома?
– Моет странную девочку. Мне сказали, что она станет вашей дочерью? Вы серьёзно, сьере граф? И вам не противно, что она так уродлива?
– Для меня Аами очень красива, сьере Долма.
– Но её уши…
– А что – уши? У меня жена из этого же племени. Так что я воспринимаю всё это нормально. И привычно.
– Она…
– Когда Гуль закончит с мытьём – пусть поможет этой женщине. Как видите – ей досталось.
– Зачем она вам, сьере граф? Для…
Отрицательно мотаю головой, и, увидев досаду на моём лице, лекарь умолкает, сообразив, что позволил себе бестактность…
– Аами мала. И девочка. А я – мужчина. Эта женщина будет ухаживать за моей дочерью.
– Простите, сьере граф… Я…
– Знаю я, что ни в Рёко, ни в Тушуре это не принято. Ну да я ру…Фиориец.
– Ещё раз простите, сьере граф…
– Ладно-ладно. В общем, приведите её в порядок, насколько возможно, и потом вместе с Аами ко мне.
