Из щелочек полуприкрытых век засветилось бледно-голубым. Я не пытался одуматься, оторваться от ее губ — она была неизбежностью. Единственной. Необходимой, как воздух. Частью меня, моей жизни, моего существа. Она лучше знала что лучше — как лучше — когда и почему… Целесс.
— Никто не зайдет, никто не увидит. — Шептала она.
Я рассмеялся, но и смех продлился не долго.
— Ты знаешь о планах дяди? — Спросил я тихо, надеясь, что голос на этом вопросе не сорвется.
Целесс привстала. Потом и вовсе села, облокотившись о стену и подоткнув одеяло подмышки. Подняла на меня светлый, ничего не выражающий взгляд.
— Ему трудно было бы держать это в секрете от тебя. Так же как и Арханцель. — Настаивал я.
Целесс чуть скривила губы.
— Как школа? — Попробовал я безопасный вопрос, вздыхая в сердцах.
— Оказалось, что мне необходимо учиться и учиться, чтобы контролировать и развивать способности. Два года назад я не ожидала, что может быть интересно и тяжело.
— Мама сказала, что фактически сейчас вопросы Объединенных Земель решает Кларисс, а не Император.
— Да, он делегировал ей массу полномочий…
— И Главы гильдий не возмущались?
— Дядя не дал им такой возможности.
— Имеет ли Совет глав Гильдий сейчас тот вес, который имел до Ранцесса? — Тихо спросил я. В мыслях же остался другой вопрос: есть ли среди глав, до единого теперь — ланитов, хоть один, кто смог бы и захотел сказать слово наперекор Ранцессу?
— Какое это имеет значение, Андрес? В Объединенных землях нет войн. Страна так же, как и до дяди — процветает…
— Где сейчас проводит время Ранцесс?
Целесс чуть приподняла подбородок. Не получалось… Я вздохнул. Как же Арханцель могла позволить это? Влезть в голову собственной дочери, чтобы скрыть планы брата?
— Зовут ужинать. Пойдешь со мной? — Спросила ланитка через пару минут молчания. Я сглотнул, в полной мере осознавая, что я нахожусь в резиденции Гильдии псиоников. Что сижу в постели племянницы Ранцесса. И что на ужин Целесс зовет ее мать. Ведь Целесс ничего — ничего не знает о произошедшем!
— Не говори Арханцель, что видела меня. — Придвинулся я к подруге. — Будет лучше, если у тебя получится скрыть это…
— Ты не расскажешь?
— Расскажу. Чуть позже. Пойми…
— Не надо. — Закачала она головой, сползая с кровати. — Я привыкла, что ты никогда мне не доверял.
Ухватив ее за запястье, я притянул ланитку обратно к себе. Усадил, прижимая к себе и зарываясь лицом в ее макушку. Моя девочка…
— Я пойду. Ты же хочешь, чтобы у меня получилось скрыть твое присутствие.
Я выпустил ланитку из рук и наблюдал, как она одевается. Целесс искоса погладывала на меня, скоро к ней вернулась и улыбка. Нет, уже совсем не девочка — решил я и улыбнулся в ответ. Но у нас не будет прежних отношений до тех пор, пока между нами — в ее голове — стоит ее дядя. И если мои догадки верны, нужно как можно скорее понять масштаб задуманного Императором. Пусть этот мир перестанет существовать. Но отнять у меня Целесс я не позволю…
Когда она убежала, жарко поцеловав меня на прощание, я оделся и ушел в невидимость. Через полчаса я уже выходил из домашнего портала. У лестницы столкнулся с Рори. Она отпрыгнула обратно вверх на пару ступенек, заметив меня в полутьме.
— Андрес!
— Я не хотел тебя напугать, Рори. — Улыбнулся я.
— Ты так тихо ходишь… — Женщина скосила взгляд на мои голые ступни и вскинула брови. — Марго и Александр в столовой.
Кивнув, я пошел дальше. Это не Анж, практически вырастившая меня. Рори никогда не привыкнет… Вот по кому я еще скучал. По гувернеру и Анж.
Не дойдя до столовой, я уже увидел выскочившую из залы маму. Она услышала голоса. Смотрела так, будто мы расстались ни днем, а два года назад.
— Сынок.
Наклонившись к ней, обнимая, я прикоснулся губами к ее переносице, теплым губам. Я никуда не денусь: никогда и никуда. Через пару мгновений я увидел отца. Прежде, чем протянуть руки для объятий, он посмотрел на меня долгим, кажется, обвиняющим взглядом. Я тоже не мог понять произошедших с ним за время отсутствия перемен. Но они были.
— Андрес…
— Отец.
Папа оказался на полторы головы ниже, худым и незнакомо грустным. В какое-то мгновение мне показалось, что рука, похлопывающая меня по спине, сожмется в кулак от отчаяния и боли. Его взгляд обвинял меня, а пальцы лишь удостоверялись, что я жив и здоров. И стою тут, рядом, телесный и ощутимый… И не испарюсь. Я ощущал тяжесть, стоившую отцу выпустить меня. Понимал ли я два года назад, как они любят меня? Как боятся за меня? Как тяжело им будет…
Мы ужинали в каком-то неловком молчании. Их разрывали вопросы, на часть которых я уже ответил маме с утра. Но разве можно было вместить все, что я понял и почувствовал за прошедшее время в один разговор. Здесь тоже произошло не мало…
