В сознании Паши помутнело. В этот раз показавшаяся на первый взгляд невинной шутка из уст Дарьи, прозвучала не так забавно. Эфемерно пролетел образ возлюбленной Маши. Пульс нарастал. В ушах послышался похоронный звон. В висках сдавило. Мысли отбивали чечётку: «Могила или женитьба!».
Басовитый хохот Харитона Алексеевича вывел Пашу из кратковременного ступора. Юноша уставился на смеющегося мужчину, а тот, ёрничая, спросил:
– Чем тебе не выгода?
– А как же Глеб? – сухо произнёс Степанцев, прекрасно понимая, о чём они сейчас торгуются.
Дарья топнула ногой:
– Беру двоих. Один в мужья. Другой в работники. Нам же доверенные мастеровые нужны, пусть учится.
Тут уж и отец Дарьи рассмеялся:
– Как я погляжу, дочка, ты уши давно на наших разговорах греешь! Ох, и разбаловал я тебя!
Харитон Алексеевич встал из-за стола, надменно посмотрел на Пашу и слащаво изрёк:
– Выбирай Павлуша. С нами в семейной упряжке в достатке век коротать, али с другом в сырой земле червей кормить.
«Девчонка, в самом деле, любимая дочка у Прокопа. Харитон, как ни манипулирует братом, а тут грань ощущает, границу не переступает. С ней надо дружить» – подстегнуло Пашу ещё одно соображение, и юноша кивнул:
– Ваша взяла. Ради такой красивой невесты, не страшно и со свободой расстаться.
Дарья зарделась и довольная собой вылетела вон.
Прокоп Алексеевич надвинулся над Степанцевым и жёстким тоном пригрозил:
– Обидишь, пожалеешь, что смерть не выбрал.
Паша вскинул руки, растопырив пальцы:
– Понял, понял!
Братья уселись за стол и Харитон Алексеевич неторопливо сказал:
– Утром возьмёшь саблю и в путь. Чтоб быстрее добрался, на разок покататься телегу тебе выделим с кучером. Коня не дадим, ни к чему он тебе, у заводчиков их предостаточно, на их лошадках разъезжать станешь. К обеду доберёшься до усадьбы Кирьякова Филимона Осиповича. В управляющих он давно, тёртый калач. Не вздумай вилять. Держись того, что обговаривали. Тебе крепко сблизиться с Кирьяковым надо. Чтоб этот пёс хозяйский начал доверять как себе.
– А потом? Что потом? В чём цель? – насколько смог ровным голосом, проговорил Паша.
– Не торопись. Весточку пришлём, когда час настанет, – отрезал Харитон Алексеевич, и указал на дверь слева: – а сейчас иди-ка, поспи за стенкой. Утро вечера мудренее.
О чём совещались браться Степанцев, как ни старался, услышать не смог. Он прошептал маме не показываться, понимая, что за ним, вероятно, следят и, свернувшись на голой лавке, забылся беспокойным сном, в котором за него сражались Дарья и Маша.
Ранним ветреным хмурым утром, стоя у пустой телеги, запряжённой старым мерином, пристёгивая саблю, Паша почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он поднял взор и нескольких шагах от себя увидел Глеба. Бойченко держа перед собой объёмную бадью, неспешно плёлся за пожилой женщиной.
Степанцева обдало внутренним жаром: «Вдвоём не уйти. Слинять сможет тот, кто отсюда выберется. Зачем же двоим погибать?».
Беглый взгляд на дряхлого кучера убедил в том, что без сомнения попытка сбежать увенчается успехом. Паша снова посмотрел на друга. Бойченко легонько кивнул и ненадолго прикрыл глаза, словно одобряя мысли Степанцева.
Огонь внутри Паши будто взбесился, тело ломило и распирало, дыхание перехватило, слабость подкатила к коленям. Парня затрясло мелкой дрожью, рука дрогнула и крепче сжала рукоять сабли, в голове внезапно просветлело: «Если я смотаюсь, то Глеба ждёт верная смерть. Его жизнь напрямую зависит от меня. Как бы Глеб поступил, будь он на моём месте? Он не бросил бы меня! И я не брошу!».
И тут, услышав смешки, Степанцев обернулся. Харитон и Прокоп ухмылялись в сторонке. Братья-разбойники всё верно просчитали. Казак не оставит собрата на погибель.
Паша сделал пару шагов к другу и тихо сказал:
– Я вернусь.
– Беги если представиться случай, а я отсюда попытаюсь удрать, – шепнул Глеб.
Степанцев клацнул языком:
– Ты заложник, тебя стерегут. То, что разрешают перемещаться, ещё ничего не значит.
– Ещё посмотрим.
– Верь мне, я вернусь, – Паша снял кожаный мешочек с ангелом-хранителем и повесил на палец Глеба.
– Но?
– Если что-то пойдёт не так, я не хочу, чтобы мама стала свидетелем расправы над сыном. Береги её. Она ангел и по любому выживет. При удобном случае оставь её в церкви.
Елену Юрьевну сотрясали рыданья, и она еле сдерживалась, чтобы не зареветь в голос. Ещё никогда в жизни она не испытывала такую безумную гордость и такой панический страх за сына.
